Гроза внутри
На шестой день без дождя духота в Воронеже стала невыносимой. Всё будто натянуто, как струна перед разрывом. Город замер, словно затаив дыхание. Воздух стоял тяжёлый, липкий, с привкусом гари. Даже мелочи раздражали — скрип лифта, чей-то голос за стеной, капание из крана. Казалось, стены сами гудели от напряжения.
Ночью Анастасия проснулась от странного чувства — будто в комнате кто-то есть. В квартире стояла тишина. Ни звука. Но что-то было не так. Пространство дышало чужим присутствием. Она не зажигала свет, лишь лежала, вглядываясь в темноту. Окна были плотно закрыты — за ними шумел сонный двор, но впускать этот шум внутрь не хотелось.
Кап… кап… — на кухне капал кран. Анастасия встала. Босиком прошла по скрипучему полу. На полу — разбитая чашка, лежавшая точно по центру. Рядом — лужица воды, будто её специально пролили. Она жила одна. Никого не звала. Но теперь даже уверенность в этом казалась обманом.
Вернувшись в кровать, Анастасия долго ворочалась. Подушка была горячей, одеяло будто прилипало к телу. Всё тело ныло от внутреннего напряжения, словно годами копившаяся тяжесть искала выход. Внутри царила тишина — густая, как мёд, не успокаивающая, а давящая. Не страшно — просто пусто.
Утром пришло сообщение от матери:
«Хоть бы позвонила… Отцу хуже. Если бы ты тогда не уехала…»
Это «тогда» ударило под рёбра. Прошло два года с тех пор, как Анастасия захлопнула дверь родного дома. Тогда она бежала — не от семьи, а от самой себя. От криков, молчания, запаха перегара. Отец пил, мать молчала, а она — сбежала. Не за новой жизнью, а просто туда, где можно дышать. Но теперь, спустя годы, она не была уверена: та, что выбрала свободу, вообще выжила?
На работе всё валилось из рук. Бумаги рвались, принтер выдавал искажённые листы, кофе разливался по клавиатуре. Коллеги смеялись над пустяками, а у Анастасии в ушах звенело. Тонко, как треснувшее стекло. Начальник смотрел на неё пристально, будто ждал, когда её сломает. И она знала: это произойдёт не снаружи — обрушится внутри.
Возвращаясь домой, Анастасия увидела на скамейке у подъезда Нину Петровну — бывшую старшую по дому. Та сидела, листая потрёпанную газету, будто забытая всеми старушка из сказки.
— Тебе бы к родителям заглянуть, Настенька, — проговорила женщина, не поднимая глаз. — Видела отца… У окна стоял. Кого-то ждал. Ты ведь у них одна…
Анастасия замерла. Будто от резкого толчка.
— Откуда вы…
— Ждёт. А мать всё сидит на табуретке, чай пьёт. Зовёшь — не зовёшь, никто не приходит.
Весь вечер Анастасия не находила себе места. Сидела, ходила по комнате, пила воду, прислушивалась к скрипу кровати. Казалось, внутри что-то заклинило — механизм пытался работать, но ржавчина мешала. Всё сводилось к одному — отец, окно, табуретка, чай.
Утром она собрала вещи. Медленно, будто выбирала их не по нужде, а по памяти. Поезд в Курск шёл три часа. За окном мелькали поля, дождевые пятна, редкие берёзы. И впервые за долгое время — внутри стало тихо.
Отец лежал в старой комнате, где она когда-то делала уроки. Худой, как тень. Глаза — испуганные, детские. Искал в её лице ответы. Мать сновала между кухней и комнатой, называла его по имени, будто боялась — если не произносить, он исчезнет.
В доме царила странная тишина. Но она не давила. Она укрывала. Как старый плед. Как тень от яблони в зной.
На третий день отец попросил воды. Потом — встать. Потом — пройтись. Он цеплялся за стены, но шёл. Твёрдо. Молча. Будто вспоминал, что значит жить.
— Не пойму, что в него вошло, — шептала мать. — Будто почувствовал, что ты дома.
Анастасия молчала. Мыла пол, варила суп, разглаживала простыни. Сидела рядом с отцом. Рассказывала, как в детстве — о погоде, о прочитанных книгах, о мелочах. Он слушал. Иногда улыбался. Иногда просто сжимал её руку. И это прикосновение было якорем. Не тянуло ко дну. Держало в реальности.
Через неделю пошёл дождь. Тихо. Без грома. Как прощение. Сухая гроза наконец прорвалась.
Утром отец сел, посмотрел ей в глаза и прошептал:
— Прости. За всё.
Без объяснений. Они были не нужны. В этих словах было всё: боль, раскаяние, признание и любовь.
Анастасия кивнула. Не сразу. Сначала просто всмотрелась. Убедилась: он здесь. Он — жив. А потом — кивнула. И на душе стало легче.
Она осталась ещё на неделю. Делала простые вещи. Готовила, читала вслух, сидела рядом. Потом уехала. Но с тех пор звонила каждый четверг. Без причины. Просто чтобы связь не рвалась.
И иногда — перед сном — ей чудилось, будто где-то в доме снова ставят чайник. Тихо. Спокойно. Как напоминание: она не одна. Кто-то где-то — всё ещё ждёт.
