В маленьком городке где-то под Казанью воздух гудел, будто перед материнским скандалом. Пятый день без единой тучки сделал из улиц раскалённую сковородку — хоть яичницу жарь. Брусчатка пылала, отдавая тепло, как перетопленная печь, а сам город будто затаился, боясь чихнуть. Всё бесило до озноба: скрип парадной двери, вонь дешёвого одеколона от соседа, дребезжание вилки о фарфор. Даже муха, долбёжно бившаяся о стекло, звучала как сирена — точнее, чем барометр у бабушки в огороде.
Светлана проснулась среди ночи с чётким ощущением, что за ней подсматривает. Не глазами — спиной чувствовала, будто в углу за шкафом притаился незваный гость. Лежала, не шевелясь, вслушиваясь в тишину своей однушки. Духота. Окна закрыты — в их районе ночь приносила не прохладу, а рёв мотоциклов, матерщину под гармошку и аромат дешёвой сигареты. Воздух стоял густой, как в бане после семи мужиков. Тело горело изнутри — будто не от жары, а от накопленного за годы внутреннего закипания.
На кухне вдруг закапало. Света приподняла голову: кап. Пауза. Ещё кап. Босиком прошлёпала по скрипучим половицам — как по минному полю, хотя кроме неё в квартире ни души. На полу валялись осколки разбитой гранёной кружки — острые, как бабушкины замечания. А рядом — лужа воды размером с блюдце, будто кто-то специально пролил. Круглая, спокойная, чужая. Светлана замерла. Она жила одна. Всегда. Но сейчас в этот факт верилось с трудом.
Выключила свет и вернулась в постель. Сон не шёл. Одеяло прилипало к телу, подушка грела, как кирпич на печке. Светка ворочалась, пытаясь поймать хоть намёк на сквозняк. Внутри поселилось что-то — не голос, а ощущение, будто кто-то молча ждёт в соседней комнате. И это молчание давило сильнее крика, как трещина на любимой чашке, которую жалко выбросить.
Утром в телефоне ждало сообщение от мамки: «Почему трубку не берёшь? Отцу хуже. Хоть бы позвонила, если не приедешь…»
Слово «тогда» ударило под дых. Как будто мать до сих пор держала её за руку в тот день, когда Света хлопнула дверью. Не ответила. Три года прошло с тех пор, как она свалила из родного посёлка. Не из-за ссор. Просто их дом был как склад боеприпасов: каждое слово — детонатор, каждый взгляд — обвинительный приговор. Отец пил. Мать страдала молча. Света сбежала. Не за счастьем — за возможностью дышать полной грудью. Тогда она выбрала себя. Теперь не была уверена, осталась ли в ней та девчонка, которую спасала.
На работе всё посыпалось. Кофе пролился на отчёт, комп завис на полуслове, клиент орал из-за пары лишних нулей. Коллеги трещали о новых айфонах и соседских разводах, а в ушах у Светы звенело — тонко, противно, как перед темнотой в глазах. Шеф косился, выжидая её промаха. Она чувствовала себя, как струна, которую вот-вот перережут. И знала: взрыв будет не наружу, а внутрь.
Возвращаясь вечером, заметила тётю Любу на лавочке у подъезда. Та сидела с потрёпанной «Комсомолкой» в руках. Раньше она была председателем домкома — ругала пацанов за разбитые лампочки и громкую музыку. Строгая, но справедливая. Теперь сидела, как музейный экспонат, с лицом, которое время стёрло, как старую монету. Глаза полуприкрыты, но когда Света проходила мимо, вдруг произнесла: «К родителям бы съездила, Светик. Отец твой вчера у окна стоял — будто кого-то ждал».
Светлана остановилась, словто наступила на грабли.
— Откуда вы…
— В булочную ходила, мимо их дома. Мать твоя чай пьёт, а сама в одну точку смотрит. Дочка у них одна.
Света кивнула, как ученица у доски. Внутри что-то щёлкнуло. Не боль — скорее осознание долга. Или остатки тепла, которые ещё не успели остыть.
Ночь выдалась душной, как в переполненной электричке в час пик. Светлана вставала, пила воду из-под крана, смотрела на трещину на потолке. Внутри скрежетало, будто несмазанные качели. В голове крутились обрывки: чай, окно, стул. Почему именно они? Обычные, бытовые — но от этого ещё более родные. Не могла объяснить, но они не отпускали, как пятно от варенья на любимой блузке.
Утром собрала сумку. Медленно, будто каждый предмет весил не граммы, а воспоминания. Автобус трясся пять часов. За окном мелькали серые поля, покосившиеся заборы, редкие фигуры у придорожных ларьков. Света не думала. Просто смотрела, давая глазам отдохнуть от мыслей.
Отец лежал в той же комнате, где она в детстве спала на ватном матрасе. Выглядел, как спичка, — худой, почти прозрачный. Говорил мало, только смотрел, будто искал в её лице что-то утраченное. Мать возилась на кухне, варила щи, разговаривала с ним, будто боялась, что он рассыпется в тишине. Света сидела рядом. Впервые за годы молчание в этом доме не резало уши. Оно было мягким, как старый плед.
На третий день отец попросил сесть. Потом — помочь встать. Потом — пройтись до окна. Держался за стены, но смотрел прямо.
— Не пойму, что с ним, — шептала мать. — Неделю ничего не ел, а теперь будто ожил. Чувствует, что приехала.
Светлана молчала. Варила кисель, вытирала пыль с иконки, заправляла кровать. По вечерам рассказывала отцу про город — как в детстве. Он слушал. Иногда слабо улыбался. Иногда сжимал её ладонь. И его рука была не тяжёлой, а тёплой.
На пятый день пошёл дождь. Без грома, тёплый, как слеза. Гроза без дождя наконец прорвалась.
Через неделю отец поднялся сам. Посмотрел на неё и хрипло сказал:
— Прости.
Одно слово. Но в нём было всё: боль, страх, надежда.
Света не ответила. Сначала проверила взглядомОна просто обняла его, и в этом объятии растворились все несказанные слова.
