Сегодня вспомнил странную историю, которая случилась с моей соседкой, Людмилой Петровной. Сначала у неё куда-то делись варежки, потом — связка ключей, затем — старый клетчатый платочек. Можно было списать на возраст, забывчивость — но когда исчезла шкатулка с пуговицами, всегда стоявшая на комоде в зале, она не выдержала. Опустилась на кухонный стул, чувствуя, как сердце колотится не от страха, а от нарастающего раздражения. Её аккуратный мирок, как старое одеяло, начало расползаться, будто кто-то незримый тянет за ниточки.
“Ну что, играешь?” — бросила она в пустоту, и голос дрожал не от слабости, а от вызова.
Квартира молчала. Только в зале тикали дедовские часы с кукушкой, их маятник отсчитывал секунды с упрямой точностью. Людмила Петровна жила одна уже семь лет. Муж ушёл тихо — уснул на диване с газетой “Известия” на груди. После его смерти она не меняла обстановку: тот же стол с потертым сукном, те же шторы, даже его кружка с надписью “Главному добытчику” осталась на месте — с отбитым краем.
Сын заезжал редко, раз в три-четыре месяца. Привозил гречку, таблетки от давления, ворчал, что она не берёт трубку, и уезжал, торопливый, как будто боялся опоздать на что-то важное. Она не обижалась. Понимала: у него свои заботы, ипотека, дети. Кивала, улыбалась, провожала до двери и стояла в прихожей, глядя на потёртый линолеум, пока тишина не становилась густой, как варенье.
Но месяц назад в доме появилось что-то. Не сразу, не вдруг — будто кто-то начал потихоньку переставлять вещи в её жизни. Сначала запах — слабый, как от сухих берёзовых веток, будто из печки в деревенском доме её бабки. Потом сквозняки — занавески колыхались, хоть окна были закрыты. И тени — они двигались не так, как должны, будто кто-то осторожно крался по комнате, боясь разбудить. Дом будто жил своей жизнью, не её.
Людмила Петровна молчала. Чаще сидела у окна, с чашкой остывшего чая, наблюдая, как снег ложится на детскую горку во дворе. Вспоминала, как отец учил её чинить сети, как с мужем в лихие 90-е грелись у буржуйки, смеясь над тем, как дорого стало даже хлеб. Как впервые увидели видеомагнитофон и всю ночь смотрели старые фильмы, пока не уснули, обнявшись.
А потом вещи начали пропадать. Сначала мелочь: пуговицы, зажигалка, платок. Потом серьёзнее — очки, альбом с фотографиями. Без следа, будто кто-то аккуратно вырывал страницы из её жизни.
“Где ты пропала?” — спросила она однажды в тишину. Голос прозвучал неожиданно громко, будто сорвался с цепи.
Из спальни донеслось: “Здесь”.
Голос был тихий, почти детский. Не страшный. Просто… чужой. И оттого ещё более настоящий.
Она не побежала туда. Налила чаю, подождала. Потом встала и медленно зашла в спальню. Дверь скрипнула, словно колеблясь. Всё было на месте: кровать застелена, на тумбочке — фото сына в пионерском галстуке. Но воздух изменился. Тишина стала плотной, будто кто-то затаился.
“Кто ты?” — спросила она спокойно, будто знала, что ей ничего не грозит.
Ответа не было. Только скрип половицы — будто кто-то отступил на шаг.
На следующий день пропала старая записная книжка с рецептами и телефонами подруг, которых уже давно нет. А вечером, вернувшись с кухни, она нашла на столе открытку. Без марки, без подписи. Два слова, написанные неровно: “Я здесь”.
С тех пор они жили вдвоём. Та — в уголках, в шелесте занавесок. Людмила Петровна — в привычных хлопотах. Они не разговаривали. Но однажды, открыв сервант, она нашла все пропавшие вещи. Чистые, аккуратно сложенные, будто их кто-то бережно хранил.
И тут её осенило: это не кто-то посторонний. Это она сама. Та, которую забыла — когда муж умер, когда сын уехал, когда дни стали похожи один на другой. Та, что когда-то пела под гитару у костра, прятала любовные письма в старый чемодан, смеялась так громко, что соседи стучали по батарее. Та, что исчезала по кусочкам с каждым “не сейчас” и “потом”.
Людмила Петровна взяла платок, накинула на плечи. Он пах мятой и прошлым. Вышла на балкон. Закурила — впервые за десять лет. Дым вился кверху, унося с собой тяжёлые мысли.
Внизу падал снег. Мягкий, как пух. В его свете мерцали окна домов, будто город подмигивал ей: “Наконец-то”.
“Где ты пропала?” — подумала она. — “Вот же ты. Нашлась”.
А я вот думаю: сколько таких “нас” мы теряем по дороге? И кто потом собирает эти осколки по углам нашей памяти?
