Внучке стыдно за нас с дедом… А мы отдали ей всю жизнь
Когда вспоминаю, как всё начиналось, сердце скребут кошки. Мы с Николаем стали бабушкой и дедом слишком рано. Нашей дочке Ольге едва исполнилось шестнадцать, когда она родила Свету. Тогда в нашем селе под Воронежем только и говорили о «позоре Громовых». Мол, от кого угодно, но не от нашей семьи ждали такого — уважаемые люди, дом полная чаша, порядок во всём. Я работала главбухом в колхозе, Коля возил грузы через всю страну. Деньги водились, дочку в бархате растили… вот и вырастили, видать, не для суровой правды жизни.
Наша Оленька в детстве была золотом. Олимпиады, медали, музыкалка, французский. А потом словно подменили. Замкнулась, огрызалась, на вопросы — бурчала в ответ. А потом… В один миг всё рухнуло. Пятнадцать лет, а живот — будто арбуз. Сначала думали — шутки. Потом — скорая, больница, у меня чуть сердце не остановилось.
Её отец, мой Николай, горел желанием встретить того пацана, но тот явился пьяный в стельку и сбежал, даже имени дочери не запомнив. Новорождённую Светку он видел всего раз. Мы поняли: конец. Теперь мы не бабушка с дедом. Мы — мать и отец для этого комочка.
Оля тогда заявила, что хочет начать всё заново, и сбежала в Воронеж. Поступила в институт, вышла замуж, живёт как ни в чём не бывало уже двадцать лет. Детей больше не завела. За Светой не приехала. «Муж не примет чужого ребёнка», — сказала. И с тех пор не приближалась. А мы с дедом снова стали родителями. Только уже без молодых сил.
Когда Светке стукнуло шесть, мы осознали: деревня — не место для её будущего. Продали дом, купили двушку на окраине города, устроились на копеечные работы, лишь бы стаж шёл. Переехали. В село выбирались только по выходным. Всё — ради неё.
Репетиторы, секции, экскурсии — себе во всём отказывали. Я одно пальто три зимы носила, Коля сапоги проволокой стягивал. Зато у Светы было всё — новейшие телефоны, ноутбуки, путёвки за границу. Когда она поступила в университет, мы продали часть огорода, чтобы оплатить ей стажировку в Берлине. Потом — Париж. Потом — престижная работа в Москве.
Мы гордились. Верили: не зря. Всё ради неё.
А потом началось…
Сначала звонки стали реже. Потом отвечала односложно, сквозь зубы. Потом — тишина. На улице, если случайно сталкивались, отворачивалась. Как-то на автобусной остановке увидели её. Обрадовались, подошли. А она — будто незнакомым:
— Вы, наверное, меня с кем-то перепутали.
Тогда я не выдержала. Рыдала всю ночь. А она позже пришла и сказала:
— Бабуля, ну не дуйся. Ты же понимаешь, ты… обычная. А мои друзья… они другого круга. Они не поймут. Ну что я им скажу? Про огород, про баню? А дед — про радикулит после рейсов? Это же позор…
Позор мы ей.
Мы с Колей тогда до утра не спали. Он курил на кухне, не переставая. А я плакала. Не просто из-за обиды — из-за предательства. Ведь мы не чужие, не дальние. Мы её с пелёнок тащили. Мы сутками не спали, когда у неё грипп. Мы последнее продавали, лишь бы ей хватило на мечты.
Потом у неё появился жених. Познакомила с нами только тогда, когда понадобились подписи на ипотеке. Ни до, ни после — ни приглашений, ни спасибо. Свадьбу отгуляли в клубе, нас даже не позвали. Сказали, «только для своих». Фотографии смотрели в соцсетях. Она — сияющая, красивая. А вокруг — чужие люди.
Недавно я собралась с духом и высказала всё. А она только хмыкнула:
— Бабуля, вы — вчерашний день. У меня другая жизнь.
Коля тогда сказал:
— Пусть живёт. Мы своё сделали. Пусть летит, не оглядываясь. Только пусть помнит — даже у железных крыльев бывает обледенение. И если упадёт — только родные руки подхватят.
Мы остались вдвоём. Старики, да. Из глубинки, да. Но с сердцами, где живёт любовь к ней, несмотря ни на что. Пока мы живы — она не одна. Хотя уже давно делает вид, что нас не существует.
И только ночами, когда я крещусь перед сном, шепчу одно: чтобы не пришлось ей однажды искать тех, кого сама оттолкнула… и не найти.
