Тайное свидание на старом погосте
В хмурое осеннее утро Ольга и её двоюродная сестра Надежда отправились на заброшенное кладбище под Серпуховом, чтобы навестить родные могилы. Туман висел тяжёлыми прядями между потрёпанных временем памятников, а крики грачей лишь усиливали ощущение таинственности. Сестры зашли в маленькую церквушку, где воздух был напоён запахом воска и ладана. Поставив свечи за упокой, Надежда, глубоко вздохнув, впервые написала записку за свою бабушку Аграфену. Затем они направились к могилам родителей, убрали пожухлую листву, протерли надгробия и поставили скромные гвоздики в жестяные баночки.
— Что, Наденька, пойдём поищем, где твоя бабушка Аграфена лежит? — предложила Ольга, кутаясь в платок.
— Пойдём, — тихо ответила Надежда, ощущая, как сердце сжимается от необъяснимой тревоги.
Они бродили между старых захоронений, где мох скрывал полустёртые надписи, а берёзы клонились под тяжестью прожитых лет. Наконец Ольга остановилась у скромного памятника.
— Вот она, Надюша! Аграфена Никитична, — сказала Ольга, осторожно протирая портрет. — Смотри, а тут кто-то недавно убирался. Странно, правда?
— Вы к Аграфене Никитичне? — внезапно раздался низкий голос.
Ольга резко обернулась и замерла. Глаза её расширились от потрясения: «Не может быть!»
— У вас ещё большой сад был, — продолжал мужчина, будто не замечая её испуга. — Бабушка нас, ребятишек, туда пускала. Малина сладкая росла, вишни — крупные, как сливы. А белоплодную малину во всём посёлке только у неё и видели. Горох стручками свисал — мы его прямо так и ели. Аграфена Никитична всех угощала. Потом ты, Наденька, родилась, а её вскоре не стало. Чаю хотите?
Ольга недоумённо взглянула на сестру, стоящую словно каменная.
— Надя, ты чего? — спросила она, наливая чай в кружки.
— Да ничего, наливай, — проговорила Надежда, но голос её дрожал.
После смерти мужа Надежда стала чаще видеться с Ольгой. Дочь жила отдельно, и ей не хватало тепла близких. О бабушке Аграфене, отцовской матери, она почти ничего не знала. Старый дом помнился смутно — их переселили из ветхой избы, когда Наде не было и пяти. Мать её, Татьяна, терпеть не могла тот дом и до конца дней не простила свекрови, что та противилась рождению внучки.
— Бабушка твоя добрейшей души была, — проговорила Ольга, отхлебнув чаю. — Отец твой, Василий, у неё младшим был, души в нём не чаяла. Старшие — брат да сестра — рано разъехались, семьи завели. Кто в Сибирь подался, кто в столицу. Внуков от них Аграфена Никитична редко видела. А Василий всегда при ней был.
Поначалу она и замуж его не пускала. Говорила — слаб здоровьем, да и к чему семья, коль судьба раскидает? «Живи, сынок, для себя», — твердила. Василий и не рвался — видно, сердце молчало. Но под сорок встретил твою мать, Татьяну. Та в гости к сестре приехала, а он — с первого взгляда. Татьяна была худенькая, нежная, хоть и за тридцать.
Аграфена Никитична, к всеобщему удивлению, благословила их. Видно, почуяла, что скоро сын останется один. Думала, невестка и о нём позаботится, и о ней. Только детей, говорила, поздно заводить. Но вышло иначе. Татьяна почти сразу тебя родила, Наденька. Счастью её не было предела, да и Василий будто помолодел. Стал отцом, о чём, наверное, уже и не мечтал.
Тут Аграфена Никитична и слегла. Василий теперь думал только о жене да дочке, а не о матери. Татьяна тоже охладела к свекрови. Жаль, Надя, что так вышло. Под конец бабушка твоя совсем изменилась — разочаровалась и в детях, и во внуках. Когда её не стало, была она глубоко несчастна. Старость да болезнь своё взяли…
— Спасибо, Оля, что рассказала, — тихо сказала Надежда. — Про сад, про бабушку. Отца давно нет, а мать о ней и слышать не хотела. А у меня от того дома — только обрывки памяти. Я ведь совсем крохой была. Помнишь, как я в бочку свалилась?
— Ещё бы! — рассмеялась Ольга. — Я тогда перепугалась. Мы с местными ребятишками — Витькой да Маринкой — лягушку в бочке увидели. Тебе трёх лет не было, не видно тебе было. Я тебя и подняла. Да не удержала — бултых в воду! Хорошо, рядом Ванька, внук бабы Поли, оказался. Он тебя и вытащил.
— Вот сестра! — усмехнулась Надежда. — Ваньку я помню. Он меня утешал, а я ревела. Да не от испуга — шапка на мне дурацкая была, зелёная, с завязками. Ненавидела я её. А Ванька — парнишка взрослый, на качелях меня качал. Стыдно перед ним было — в мокрой шапке-то! А лягушку я так и не увидела.
— Надюш, давай на кладбище съездим, — предложила Ольга. — Скоро родительская. Там же и Аграфена Никитична похоронена. Ты хоть раз была?
— Нет, — ответила Надежда. — Отца рано не стало, я мала была. А мать о бабушке и говорить запрещала. Только и слышала: «Слава богу, уехали оттуда, где зимой стены промерзают, а летом — сырость по углам».
— Жаль, — вздохнула Ольга. — Помириться бы им… Ну что, поедем, Надя?
В родительский день с утра пораньше Ольга и Надежда отправились на кладбище. Сначала зашли в церковь, свечи поставили, записки подали. Надежда впервые написала имя Аграфены Никитичны. Потом прибрались на могилах родителей, памятники протёрли, свежие цветы поставили.
— Ну что, Надюша, поищем бабушку? — сказала Ольга. — Это на старой части, лет пятьдесят, как её не стало.
— Пойдём, Оль. Я с родителями пока говорила, когда убиралась. Сказала, что хочу бабушкину могилу найти, помолиться, чтоб обиды все ушли.
— Вон там, смотри, старые памятники,Солнце уже клонилось к закату, когда они, усталые, но с лёгкими сердцами, вышли за кладбищенские ворота, а последние лучи золотили купола церкви, словно напоминая, что прошлое, каким бы горьким оно ни было, остаётся с нами лишь до тех пор, пока мы сами готовы его отпустить.
