— Это не семья, а коммуналка какая-то! — с горечью вырвалось у моей матери, когда она приехала к нам в тихий городок Дубровка. — Ты с утра до ночи в хлопотах, а твой муж где-то в облаках витает! Каждый сам по себе, будто соседи по квартире. Где ваше семейное тепло? Где совместные вечера?
Её фраза, словно лезвие, резко кольнула в самое сердце. Мне, 32-летней Татьяне Морозовой, привыкшей к материнским уколам, всё равно было больно. Она всегда находила повод для упрёков: то я слишком строго одеваюсь, то слишком вольготно живу. С детства она видела во мне лишь недочёты, и я научилась делать вид, что её слова меня не задевают. Но теперь, окинув взглядом наш быт, я засомневалась: а вдруг она действительно права? Что она понимает в семейной жизни, ведь с отцом она развелась, когда мне не было и семи? Но её холодный, оценивающий взгляд заставил меня усомниться во всём, что я считала нормой.
Мать живёт в другом городе, приезжает редко, но каждый визит — как проверка. Она замечает всё: от немытой посуды в раковине до коротких, дежурных фраз между мной и мужем. Она волнуется за меня, за внуков — двух сорванцов, Артёма и Семёна, которые ещё даже в школу не ходят. Но её слова о том, что мы — не семья, а так, сожители, ударили больнее, чем я ожидала.
Мы с Дмитрием вместе уже девять лет. Та страсть, что пылала в начале, давно потухла, оставив после себя лишь серые будни. Я кручусь между детьми, плитой и бесконечными кружками, а Дмитрий пропадает на работе. Его офисные будни затягивают с рассвета до глубокой ночи, и домой он приходит, когда мальчишки уже спят. Пробки, переработки — я всё понимаю. Но иногда его отсутствие длится так долго, будто он живёт в параллельной вселенной.
— Ты уверена, что он до полуночи в офисе? — ядовито спрашивает мать, прищуриваясь. — Кто сейчас так задерживается? Может, у него дела поважнее?
Я отмахиваюсь. Дмитрий — не из тех, кто ищет утешения на стороне. Да, в выходные он может сорваться с друзьями на футбол или пропустить пару рюмок в баре. Но измена? Нет, я в нём уверена. Хотя иногда ловлю себя на мысли, что даже не знаю, чем он дышит вне этих стен.
— Он и с детьми-то не общается! — продолжает мать, и в её голосе слышится нарастающее раздражение. — Это не отец, а временный квартирант!
И здесь мне нечего возразить. Дмитрий действительно отстранён. Он не знает, что младший, Артём, уже месяц ходит на гимнастику, чтобы исправить осанку, а старший, Семён, занимается с репетитором по английскому. Я таскаю их по врачам, кружкам, подготовительным курсам. Дмитрий же считает, что его вклад — это зарплата. И он её приносит, спору нет. Но разве в этом заключается отцовство?
Дома он — словно призрак. Ни гвоздя в стену не забьёт, ни полку не прикрутит. На просьбы лишь отмахивается: «Некогда», «Я не специалист», «Сам разберёшься». Если приходит пораньше, утыкается в телефон, погружаясь в новости или игры. Дети? Он может рявкнуть, если они слишком шумят, или отмахнуться: «Идите к маме». Я заступаюсь — они же дети, им положено беситься и хохотать! Но где-то внутри я понимаю: отец для них — чужаНо в тот вечер, глядя на его усталое лицо, освещённое голубым светом экрана, я вдруг осознала, что он тоже заблудился в этой жизни, как и я.
