В тихом городке под Казанью, где панельные пятиэтажки помнят ещё советские времена, а соседки знают всё лучше тебя самого, моя жизнь, полная любви к мужу, внезапно превратилась в баталии за женскую честь. Я, Светлана Морозова, выставила свёкра за порог после его «тоста» на дне рождения мужа, а теперь мой Алёша требует, чтобы я ползла на коленях с извинениями. Но не дождётся — чаша моего терпения переполнилась, а сердце разбито вдребезги.
Мой Алёшенька — моя крепость и слабость одновременно. Пять лет брака, а я всё ещё верю, что свекровь — это временное недоразумение. Его отец, Владимир Семёнович, с первого дня смотрел на меня, как на неудачную покупку на рынке. То борщ недосолен, то шторы криво висят, то «вот у первой жены Алёшины носки всегда выглажены были». Я терпела, кусая губы, ради любимого. Но его «поздравление» на том злополучном дне рождения стало последней соломинкой, сломавшей спину верблюду.
Готовилась я к празднику как дурочка: бегала по рынку за лучшими продуктами, пекла медовик по бабушкиному рецепту, даже скатерть новую купила — в горошек, чтобы «по-домашнему». Владимир Семёнович явился, как всегда, с лицом, будто его лимонами кормили, но я улыбалась во все тридцать два зуба: «Садитесь, папа, вот вам самое почётное место!» Вечер начался хорошо: гости смеялись, Алёша сиял, как лампочка, а я уже предвкушала, как после ужина мы с ним завалимся на диван под «Иронию судьбы». Но свекру, видимо, покоя не давала мысль, что я слишком счастлива.
В разгар застолья он вдруг поднялся, звякнул ложкой по стакану и выдал: «Алёш, сынок, желаю тебе настоящей жены! Не вот эту… — он кивнул в мою сторону, — которая только борщом кормит, а такую, чтоб и пироги, и дети, и муж в холе! А то женился — и как в ссылке живёшь!» В кухне повисла тишина, будто перед грозой. Алёша покраснел, как помидор, гости застыли с вилками в воздухе, а у меня в глазах потемнело.
«Владимир Семёнович, — говорю, а голос дрожит, — это что за тост такой?» А он, не моргнув глазом: «Правду говорю, Светка. Алёше жена нужна — а ты так, подружка временная».
Всё. Терпение лопнуло. Я встала, хлопнула ладонью по столу так, что ложки подпрыгнули, и сказала: «На выход. Без разговоров». Он даже рот открыл, но я уже вела его к двери, как нерадивого школьника. Алёша зашипел: «Света, ты чего?!» — но я лишь ткнула пальцем в коридор. Свекр фыркнул, сунул в рот недоеденный пирожок и ушёл, хлопнув дверью так, что дрогнули стёкла.
Остаток вечера прошёл в гробовой тишине. Гости разбежались, будто испугались, что заразятся моей «неправильностью». А Алёша ночью устроил сцену: «Как ты могла?! Это ж мой отец!» Я в слёзы: «А я твоя жена! Почему ты молчал?!» Он скрипнул зубами: «Извинишься — или всё, точка».
Не спала всю ночь. В голове крутилось: «Ну почему?! Я же всё делала для них!» Утром Алёша снова за своё: «Иди мирись». А как? Извиниться — значит признать, что я виновата в том, что даром ему досталась.
Соседка Нина Ивановна, услышав историю, сказала: «Да брось ты его, дурачок! Если мужик за жену не заступается — какой из него муж?» И ведь правда. Люблю Алёшку, но его молчание — как нож в спину.
А на следующий день Владимир Семёнович названивает: «Ты мне ещё за дверь попляшешь, невестка!»
Что делать? Прогнуться — и жить дальше с мыслью, что я «временная подружка»? Или стоять на своём — и рисковать остаться одной? Его слова, его насмешки, его Алёшино равнодушие — всё это уже отравило наши «долго и счастливо». Этот день рождения стал точкой, где я поняла: в этом доме я чужНо когда на следующий день Алёша принёс мне чашку чая и тихо прошептал: «Прости, я был дурак, ты — моя единственная» — я поняла, что иногда даже самые крепкие стены нужно разбирать по кирпичику.
