Она ушла – и только тогда началась её жизнь
Алевтина вышла замуж рано — по большой любви. Ей едва исполнилось двадцать три, а Мирославу было уже тридцать. Он казался ей таким взрослым, мудрым, надёжным. Водил в Большой театр, носил на руках, угощал шампанским и клялся, что мечтает о большой семье и шумных детских голосах.
Первые годы пролетели как один день. Сняли уютную «двушку» на окраине Москвы, она бросила ненавистный офис и с упоением превращала квартиру в гнёздышко. Мирослав не возражал — он неплохо зарабатывал в IT, а её борщи и пироги с капустой были выше всяких похвал. Всё шло, как по учебнику. Но месяцы шли, а тест упорно показывал одну полоску. Потом годы. Сначала — тревожные мысли. Потом — бессонные ночи. Потом — тяжёлые разговоры.
— Наверное, в студенчестве что-то напортачила, — бросила как-то свёкруха за семейным ужином. — У моего Мироши всё в порядке, это ты не хозяйка своему телу.
Аля молча проглатывала слёзы вместе с остывшим компотом. Она пропадала в женских консультациях, сдавала анализы горстями, терпела уколы и глотала горькие таблетки. Мирослав лишь отмахивался:
— Да ну, разводилово это всё! У соседа Васьки жена с третьего раза забеременела — и без ваших эскулапов. Ты просто не хочешь по-настоящему.
Когда на шестой год брака она осторожно заикнулась про ЭКО, он взорвался:
— Я что, в лаборатории ребёнка заказывать должен? Чтобы потом мутантов по больницам таскать?!
После этого он просто взял и ушёл. Без споров, без объяснений. Бросил на прощание: «Баба без ребёнка — не семья, а так, недоразумение». И поселился у двадцатилетней «ассистентки» из офиса. Через полгода Аля узнала, что та ждёт ребёнка — ровно в тот день, когда ей удалили последнюю надежду. Последнюю возможность.
После больницы она не плакала. Не отвечала на звонки. Даже маме. Казалось, внутри — только пустота и пепел.
Но мать примчалась без предупреждения, как обычно. Села на край кровати, взяла за руку и сказала просто:
— Ты не просроченный йогурт, дочка. Ты — человек. И у тебя всё будет хорошо. Не так, как у всех, но будет.
Алевтина уехала в Питер. Начала с чистого листа. Сняла крохотную комнатку в коммуналке, устроилась риелтором, подобрала на улице рыжего кота Ваську. Училась дышать полной грудью. Не бояться. Не ждать. Просто жить.
А потом появился Геннадий. Длинный, как жердь, вечно роняющий очки, но с такими тёплыми глазами. Он не сыпал громкими словами. Просто как-то остался допить чай после рабочей встречи. Потом — помог донести сумки. Потом — остался навсегда.
Когда она, сжав кулаки, выдохнула:
— Я не смогу родить…
Он только фыркнул:
— Ну и что? Будем печь блины для соседских сорванцов. Или возьмём собаку побольше. Или вообще никого — главное, чтобы ты тут была.
Через год они расписались. Взяли ипотеку на трешку в новостройке, завели овчарку Гретту, а потом… случилось невозможное. Даже врачи разводили руками. Но она забеременела. Восьмой месяц, кабинет УЗИ. Гена, этот двухметровый увалень, рыдал в кулак, сжимая её ладонь. Девочка. У них будет дочь.
Когда Аля случайно столкнулась с Мирославом в «Ашане», он напоминал помятый пакет из-под семечек — обрюзгший, с сизым носом и явным перегаром. Пробормотал:
— Ну как ты… там?
Она рассмеялась:
— Замечательно.
Он замер, роняя пакет с дешёвой тушёнкой, а Аля просто развернулась и ушла. Потому что наконец поняла: этот уродливый развод, эти слёзы — всё было не зря. Чтобы она нашла себя. Чтобы на свет появилась Машенька. И чтобы началась та самая, настоящая жизнь.
