На погосте пахло прелыми листьями и сырой глиной. Весна здесь всегда медлила, словно смерть не торопилась уступать место жизни. Берёзы стояли голые, с редкими липкими почками, и напоминали застывших людей – таких же потерянных, как те, что бродят после поминок, не зная, куда приткнуться.
Михаил стоял у могилы деда, сжимая в руках венок с выцвевшей лентой. Внутри была пустота – ни тоски, ни облегчения. Всё застыло, будто пруд в первых льдинках: сверху гладко и холодно, а в глубине – тёмное движение. Вспомнилось, как в детстве он прятался от дедовского ремня за старым корытом, а бабка кричала с крыльца: «Михал, не зли его!» Тогда страх смешивался с обидой, но сильнее всего – с чувством, что его никто не видит.
Деревня вымирала. Из шести домов жилыми оставались три. Крыши проседали, как спины стариков, заборы косились, будто их ставили пьяными. Детские голоса давно умолкли, запах пирогов исчез. Молодёжь разбежалась – кто в Москву, кто за границу, не оглядываясь. Старики уходили по очереди, словно по невидимому расписанию. Оставшиеся бродили с потухшими глазами, как сторожа забытого поста.
Михаил уехал двадцать лет назад – сначала в училище, потом в армию, затем на вахту в Норильск. Теперь вернулся. Дед умер внезапно, соседка позвонила: «Приезжай, уже окоченел».
Он думал: похороны, продам дом – и точка. Был готов к плесени на стенах, к старому дедовскому портрету с жёстким взглядом. Ко всему, кроме… соседки Татьяны.
Её он едва узнал. Девчонка в цветастом платье, что когда-то бегала за ним по огородам, теперь стояла у колодца – крепкая, с поволокой в глазах. Волосы собраны в пучок, руки в мозолях, но взгляд – живой, с той же искрой, только теперь глубокой, как лесное озеро. Она смотрела прямо, без лишних слов, но так, будто знала его всю жизнь – со всем грузом, что он привёз.
— Надолго? – спросила она, без улыбки, но с теплом, будто уже знала ответ.
— Похороны, дом продам… – Он пожал плечами, глядя в сторону. – А ты чего тут? Все же разъехались.
— А я осталась, – ответила она, переставляя ведро. Потом добавила: – Кому-то же надо.
Он не нашёл, что сказать. Её голос, ровный и спокойный, будто заранее причислил его к уехавшим. Это кольнуло, как ржавый гвоздь.
Вечером он не поехал в райцентр. Остался. Забил разбитое окно, вымыл полы, вытряхнул запыленные занавески. Принёс воды из колодца. Спал на скрипучем диване, слушая, как за окном шумит ветер и перекликаются филины.
Через неделю продавать дом расхотелось. Михаил колол дрова, чинил крышу, поправил калитку. Утром пела пила, вечером пахло дымом и мятным чаем. Он ел на крылечке, наблюдая, как закат пробивается сквозь сосны. Татьяна приносила блины, иногда заходила просто так – посидеть. Говорили мало, но молчание с ней было лёгким, как родное. Она вытирала пыль с полок, наливала чай, будто так было всегда.
— Знаешь, Миха, – сказала она однажды, глядя в окно. – Кто отсюда уехал – тем тут уже и не место.
Слова прозвучали не как упрёк, а как приговор – холодный, как первый иней. Они задели. Будто его уже записали в «чужие».
Он остался. Прошла весна, лето, наступила осень. Он привык вставать с петухами, знал, где лежит спичка, когда гаснет свет. Починил баньку. Завёл курочек. Сложил поленницу, перебирая дрова просто так, для порядка. Нашёл альбом с мамиными фотографиями – и впервые за годы заплакал. Тихо, будто что-то внутри сломалось. Или, может, встало на место.
Когда приехал покупатель, Михаил отказал. Не стал объяснять, просто сказал: «Не продаётся». Мужик в потрёпанной куртке пожал плечами, сел в «буханку» и уехал, оставив за собой шлейф пыли и запах солярки.
— Ну и что теперь? – спросила Татьяна, когда он вернулся. – Останешься?
Он кивнул. Без пафоса, без громких слов – просто «да». Её лицо осталось спокойным, но глаза потеплели, как солнце на рассвете. Она посмотрела на него чуть дольше, будто разглядывала впервые.
— Ну и ладно, – сказала она. – Кому-то же надо оставаться.
И добавила, с лёгкой усмешкой, почти шёпотом:
— Вот ты и остался.
