Стёкла, склеенные надеждой
Когда Варя проснулась, в комнате уже пахло утренней прохладой, но в воздухе ещё витал аромат вчерашней картошки — хрустящей, чуть пересоленной, с той самой золотистой корочкой, какой ей всегда хотелось. Именно такой, пусть и не особо удачной. В комнате стояла тишина — тяжёлая, густая, будто ночь ещё не ушла до конца, а притаилась за шкафом, не решаясь отпустить её.
Вторая половина кровати была пуста. На подушке осталась вмятина — неглубокая, но очень явная. Сразу понятно: ушёл недавно. Тихо. Без лишнего шума. Эта вмятина — как крик, только беззвучный. Громче любых слов.
Варя натянула одеяло, села и посмотрела на окно. Оно было заклеено крест-накрест пожелтевшими полосками бумаги, отсыревшими по краям. В детстве она делала так же с бабушкой в Туле — от урагана, от грозы. Теперь — от страха. От войны. От взрывов. Только теперь без смеха. И без мятного чая.
Его не было в Ростове. Доброволец. Электрик. Уехал чинить повреждённые сети. Сказал: «Кому, если не мне?» — и усмехнулся. Эта улыбка — тонкая, как паутинка — потом ещё долго снилась Варе. Во сне он уходил, не оборачиваясь, растворяясь в светлой дымке. Он поцеловал её в лоб, погладил дочь по волосам, будто просто вышел за хлебом.
Их дочке, Соне, было девять. Она спала в соседней комнате, свернувшись калачиком под старым одеялом с лисичками. Одну руку вытянула к пустому месту — там раньше лежал плюшевый зайка. Куда он подевался, никто не помнил. На стене висел весенний рисунок: дом с оранжевой крышей, цветы у крыльца и надпись: «Здесь любят. Не трогайте нас». Краски выцвели, уголки закрутились, но он всё ещё висел. Тихий оберег. Молитва, приклеенная на скотч.
Варя разогрела манную кашу, долила в чашку кофе — пригоревший вкус смешался с растворимой горечью, знакомой, почти родной. Села на подоконник, поджала ноги на табуретку, разглядывая трещинку в кружке. Такая же, как в сердце — старая, нежелающая заживать. Каждая вещь в квартире знала, каково это — ждать. Знакомые звуки, запахи, дыхание тревоги.
На телефоне — два сообщения от мужа:
— Свет дали.
— Мальчик с котом спит в подвале. В рюкзаке. Вместе.
Варя долго смотрела на экран. Слова — простые, но резали изнутри. В них было больше правды, чем во всём вокруг.
Она нажала сердечко. Стерла. Написала «Держись». Стерла. Потом просто: «Ты живой?» — и отправила.
Ответа не было. В тишине дёрнулся холодильник — будто вздрогнул вместе с ней.
В обед забежала тётя Катя с пятого этажа. Суетливая, с быстрыми руками, голос — будто всегда на грани паники. Принесла банку тушёнки и два яйца.
— С гуманитарки. Вам нужнее. Ты ж с ребёнком.
Варя поблагодарила, опустив глаза.
— Видела, как в соседнем подъезде окна бумагой заклеили. Прямо как в сорок первом. Всё возвращается. Чувствуешь?
Чувствовала. Хотела что-то сказать, но слова застряли. Где-то между рёбрами и памятью.
— Тогда кресты рисовали. Молились. Сейчас — клеим. И молчим. А всё равно надеемся. Смешно, да? А человек — упрямый. Надеется.
Варя кивнула. Твёрдо. Потому что понимала.
На следующее утро Соня спросила:
— Мам, а если папа не вернётся?
Варя села рядом, взяла её лицо в ладони, почувствовала, как дрожат детские щёки.
— Вернётся. Даже если не сразу. Он знает дорогу. А главное — он знает, что мы его ждём.
— А если забудет?
— Не забудет. Папа помнит, как ты хохотала, когда опрокинула компот. Как испугалась грома. Помнит твои рисунки и запах ванили на кухне. Всё помнит.
Соня кивнула, сжимая кулачки. Потом прошептала:
— А бумажные стёкла… они правда помогают?
Варя посмотрела на дрожащие от ветра окна. Бумага колыхалась, будто дышала.
— Не совсем. Но с ними — не так страшно. Это как… будто ты обнимаешь дом. И он чувствует: ты рядом. Он не один.
Соня подошла и прижала ладонь к стеклу. Молча.
Вечером Варя включила настольную лампу и написала:
— Соня скучает.
Ответ пришёл через час:
— Я тоже. По обеим.
В ту ночь они спали втроём — Варя, Соня и Надежда. Та, что не занимает места, не толкается, не храпит. Но от неё — тепло. Она дышала с ними в такт, где-то между верой и сном. Соня сжимала мамину руку. Крепко.
А утром бумажные полоски на окне стали чуть светлее. Будто вобрали в себя часть тьмы. Солнце пробивалось сквозь них мягко — как свет в старой церкви.
А когда Варя проснулась, в комнате пахло чем-то больше, чем просто едой — возвращением. Не шагами. Не голосом. А присутствием. Будто кто-то просто вдохнул рядом. И она не стала сразу открывать дверь. Просто сидела, прислушивалась. И держалась за этот воздух. За этот запах. За Надежду.
