Утро начиналось как всегда, и именно поэтому оно оказалось таким невыносимо тяжёлым. Клер поставила на стол тарелки, налила кофе, позвала мужа и села напротив, надеясь уловить хотя бы тень взгляда, хотя бы намёк на привычную близость, но Филипп ел молча, глядя в одну точку, словно она была не женщиной, с которой он прожил почти четверть века, а случайной тенью на кухонной стене.
За окном лежал грязный, почерневший снег, двор выглядел заброшенным, деревья стояли голые, и это уныние удивительно точно отражало то, что происходило внутри неё.
— У тебя кто-то есть? — спросила Клер, не оборачиваясь, словно боялась услышать ответ, если посмотрит ему в глаза.
— Ты со мной почти не разговариваешь, ты больше не приходишь ко мне, будто меня больше не существует.
— Сейчас обязательно это обсуждать? — раздражённо бросил он.
— Дай спокойно допить кофе.
Двадцать пять лет вместе. Взрослая дочь. Общие фотографии, праздники, привычки, которые копились годами. Всё это должно было стать основой спокойной старости, а вместо этого превратилось в молчаливую пропасть между двумя людьми.
Клер услышала тяжёлый вздох за спиной и обернулась. Филипп смотрел в пустоту, но в его взгляде не было равнодушия, там жила тревога, смешанная с усталостью и решимостью.
— Я люблю другую женщину, — произнёс он, словно говорил о чём-то будничном, о сломанной лампочке или забытом платеже.
Она ожидала этих слов, она готовила себя к ним, но когда они прозвучали, тело отказалось принимать реальность, словно удар пришёлся не по сердцу, а по дыханию.
— Ты ничего не скажешь? — его голос стал холодным, почти обвиняющим.
— Ты вообще слышала меня?
Он ждал крика, слёз, сцены, хотел оправдаться, представить себя жертвой, сказать потом кому-то, что жить с ней было невозможно, что она довела его, что у него не было выбора.
— Я догадывалась, — тихо сказала Клер.
— Ты не старик, и если ты больше не со мной, значит, ты с кем-то другим. Я не буду бить посуду и кричать… но…
Он заметно напрягся.
— Но что?
— Сегодня Софи приведёт своего молодого человека. Он хотел познакомиться. Давай хотя бы ради неё сделаем вид, что у нас всё нормально. Просто один день. Как семья. Ты сможешь остаться… хотя бы до свадьбы?
— Свадьбы? — удивился Филипп.
— Посмотрим сегодня, — попыталась улыбнуться Клер, но улыбка не получилась.
Они накрывали стол вместе, как когда-то давно, аккуратно, молча, словно возвращаясь в прошлое, которого больше не существовало. Когда пришёл молодой человек с цветами и пирогом, он оказался вежливым, уверенным в себе, говорил много, хвалил еду и, встав из-за стола, вдруг официально попросил руки их дочери.
Филипп улыбался, поднимал тосты, вспоминал их свадьбу, рождение Софи, рассказывал истории, от которых у Клер внутри всё сжималось, потому что она видела перед собой мужчину, который ещё утром разрушил её жизнь, а теперь играл роль любящего отца и мужа так убедительно, будто и сам верил в эту иллюзию.
Когда молодые ушли, они снова остались вдвоём. Она мыла посуду, он вытирал. Ни слова. Только звук воды и глухая пустота.
Свадьба прошла быстро, хлопоты закружили всех, а через три дня после неё Филипп собрал вещи и ушёл. Дверь закрылась, и Клер впервые за много лет позволила себе рыдать так, как будто вместе с ним ушла вся её жизнь.
Со временем она привыкла к одиночеству, даже начала находить в нём странное облегчение. Она почти не готовила, худела, спала по выходным до боли в спине, словно тело само пыталось спрятаться от мира. Весна сменила зиму, она купила новые туфли, надела красивое пальто и пошла пешком, не думая зачем, просто потому что вдруг захотелось идти.
Через пару остановок ноги были в крови, боль стала невыносимой, и она села на скамейку, чувствуя себя глупой женщиной, которая вдруг решила, что ещё может кому-то понравиться.
— Натёрли? — спросил мужчина, присевший рядом.
— У моей жены так было, она подкладывала газету.
Он аккуратно протянул ей сложенный кусок бумаги, помог встать, проводил до дома.
— А ваша жена не будет волноваться? — спросила она.
— Она умерла шесть лет назад, — спокойно ответил он.
— Сначала я не хотел жить, потом привык.
— А ваш муж отпускает вас одну?
— Он не отпустил, — ответила Клер.
— Он ушёл.
Вечером позвонила Софи и сказала, что у них проблемы, что родители мужа разводятся, что им негде жить. Они приехали в тот же день. Клер освободила комнату, готовила, улыбалась, старалась не мешать, но очень скоро поняла, что в этом доме она стала лишней.
Когда Софи сказала, что беременна, Клер отдала им большую комнату и перебралась в маленькую, снова забыв о себе, о комфорте, о праве на личное пространство. Однажды, возвращаясь с работы, она вдруг поняла, что не хочет идти домой, потому что это больше не её дом.
Она сидела на скамейке, смотрела на небо и впервые за долгое время почувствовала не только боль, но и слабую, почти пугающую надежду. Где-то впереди могла быть другая жизнь, маленький дом, тишина и человек, который будет ждать не по обязанности, а потому что хочет.
И в этот момент Клер впервые за много лет улыбнулась по-настоящему.
