Его смех был громким, уверенным, нарочито свободным, таким смехом смеются люди, которые заранее уверены в своей победе и позволяют себе наслаждаться унижением другого человека, не опасаясь последствий. Он разносился по холодному коридору суда, отражался от каменных стен и будто специально резал слух, чтобы я слышала каждую интонацию, каждую нотку презрения и торжества. Дмитрий стоял расслабленно, слегка покачиваясь с пятки на носок, словно ожидал не заседания, а начала спектакля, где ему уже отведена главная роль.
Рядом с ним был его адвокат — дорогой, ухоженный, с идеально уложенными волосами и портфелем, который стоил больше, чем моя месячная зарплата, а с другой стороны — его мать, аккуратно сложившая руки на груди и смотревшая на меня тем самым взглядом, в котором фальшивое сочувствие всегда соседствовало с холодным осуждением.
— Мы же просто хотим, чтобы ты оставила Диму в покое, — сказала она мягко, почти ласково, но в её глазах на мгновение мелькнуло что-то острое и злое. — Он и так слишком много пережил.
Я смотрела на Дмитрия и почти не узнавала человека, с которым когда-то делила одну постель, одну кухню, одну жизнь. Его лицо было спокойным, ухоженным, безупречным, словно все годы крика, слёз, запертых дверей и бессонных ночей остались где-то в другой реальности, не имеющей к нему никакого отношения. Сейчас он выглядел жертвой, и это было самое страшное, потому что окружающие действительно в это верили.
Мой государственный защитник стоял чуть поодаль, неловко перебирая бумаги, словно надеялся, что если будет достаточно усердно смотреть в пол, всё это закончится само собой. Он был молод, слишком молод для такого дела, и ещё на первой встрече осторожно, почти виновато сказал мне, что, возможно, лучше будет пойти на мировое соглашение, потому что противная сторона слишком хорошо подготовлена.
— У нас есть показания соседей, — с издёвкой продолжал Дмитрий, наслаждаясь каждой секундой. — Все слышали, как ты кричала. Как ты срывалась. Как ты не могла себя контролировать.
Он говорил это так легко, словно рассказывал анекдот, опуская то, что я кричала, когда он запирал меня в комнате, когда вырывал телефон из рук, когда я находила новые переписки и понимала, что снова обманута. В его версии я была истеричкой, нестабильной женщиной, а он — терпеливым мучеником, который слишком долго пытался сохранить семью.
Люди в коридоре поглядывали на нас украдкой, и я видела, как сочувственные взгляды направлены на него, а в мою сторону летят быстрые, колючие, осуждающие. В этот момент хотелось исчезнуть, раствориться в холодном мраморе пола, лишь бы не чувствовать этого стыда, этой безысходности, этой липкой несправедливости.
Но где-то глубоко внутри, почти на самом дне, ещё тлел слабый огонёк, который не позволял мне окончательно сломаться.
Тем вечером, после первой встречи с его адвокатами, я сидела на кухне в темноте и смотрела в одну точку, не чувствуя ни рук, ни ног, ни времени. В отчаянии я набрала номер старой университетской подруги, которая когда-то ушла работать в юридическую фирму. Я не просила помощи, я просто говорила, почти не разбирая слов, выливая всё, что копилось годами. Она долго молчала, а потом спокойно сказала, что знает одного человека, который занимается именно такими делами, и что попробует передать ему мой номер. Я не ждала ничего и ни на что не надеялась.
— Посмотри на себя, Лена, — прошипел Дмитрий, наклонившись ко мне в коридоре суда. Его дорогой парфюм смешался с запахом моего страха. — Ты одна. Кому ты нужна? Кто тебе поверит? Ты потеряешь всё — квартиру, деньги, репутацию. У тебя не останется ничего.
И именно в этот момент двери в конце коридора открылись.
Все обернулись почти одновременно, будто что-то изменилось в воздухе. Вошёл высокий мужчина в тёмно-сером костюме без единой лишней детали. Он двигался спокойно и уверенно, и в его взгляде не было ни суеты, ни показной важности, только холодная сосредоточенность и точный расчёт. Он оглядел коридор одним коротким взглядом, словно мгновенно оценил каждого присутствующего.
Дмитрий замолчал. Его улыбка дрогнула.
Мужчина подошёл прямо ко мне, не обращая внимания ни на его адвоката, ни на мать, ни на самого Дмитрия.
— Елена Андреевна, — сказал он ровно. — Сергей Николаевич. Мне звонила ваша подруга. Я ознакомился с материалами. Мы можем начинать.
В глазах Дмитрия впервые мелькнул страх, настоящий, неподдельный, тот самый, который невозможно сыграть. Он посмотрел на своего адвоката, ожидая поддержки, но тот заметно побледнел.
Когда Сергей Николаевич открыл портфель и положил на стол моего ошарашенного защитника толстую папку документов, Дмитрий медленно опустился на лавку, словно у него внезапно отказали ноги. Его мать вцепилась в его руку, а на лице самого Дмитрия появились слёзы — не раскаяния, не боли, а ярости и бессилия.
Заседание было подготовительным, но напряжение в зале ощущалось физически. Адвокат Дмитрия говорил первым, уверенно, громко, с показным сочувствием, рассказывая о моей «эмоциональной нестабильности» и «желании отомстить».
— Это классический случай женской мстительности после разрыва отношений, — пафосно произнёс он.
Сергей Николаевич слушал молча, делая короткие пометки. Когда ему дали слово, он поднялся без спешки.
— Мы не будем отрицать эмоциональность моей подзащитной, — сказал он спокойно. — Мы лишь дадим этим эмоциям контекст.
Он положил перед судьёй один лист.
— Это выписка по счёту, открытому Дмитрием Петровичем за три дня до подачи заявления.
Судья внимательно посмотрел на документ.
— На этот счёт была переведена значительная сумма со счёта компании, где работает ответчик, — продолжил Сергей Николаевич. — Той самой компании, финансовыми трудностями которой он оправдывал давление на мою подзащитную, убеждая её продать унаследованную квартиру.
Дмитрий дёрнулся, словно его ударили. Его адвокат попытался возразить, но голос его уже не был уверенным.
— Это не имеет отношения к делу.
— Напротив, — спокойно ответил Сергей Николаевич. — Это прямое доказательство систематического психологического и финансового давления.
Был объявлен перерыв.
В коридоре Дмитрий сразу подошёл ко мне, снова надевая маску раскаявшегося человека.
— Лена, зачем ты это делаешь, — сказал он мягко. — Мы же можем всё уладить.
Его голос был тем самым, который годами заставлял меня сомневаться в себе.
Я почти поддалась, но рядом появился Сергей Николаевич.
— Вы говорили, что ваш бывший муж часто записывал ваши ссоры, — спокойно сказал он, глядя прямо на Дмитрия. — Надеюсь, и этот разговор вы тоже фиксируете. Для протокола.
Дмитрий отшатнулся, словно от удара.
И в этот момент я впервые за долгое время поняла, что он больше не всемогущ, что его смех остался в прошлом, а впереди — тишина, в которой больше нет страха.
