Когда Светлана открыла дверь, она сначала подумала, что ошиблась этажом или перепутала день, потому что на пороге её квартиры стояла женщина из прошлого, которое, как ей казалось, давно закрыто, пережито и аккуратно сложено в дальний ящик памяти. Галина Семёновна держала в руках потёртый чемодан, будто собиралась не проситься на ночлег, а отправляться в санаторий, и смотрела так уверенно, словно заранее знала, что её впустят, накормят и позволят остаться столько, сколько потребуется.
— Светочка, — произнесла она с той самой приторной интонацией, от которой у Светланы всегда сводило челюсть, — мне совсем некуда идти. Витя теперь не один, ты же понимаешь, я там лишняя. А здесь у тебя просторно, спокойно, да и одной тебе тяжело, небось.
Светлана молчала, чувствуя, как внутри медленно поднимается что-то вязкое, тревожное, но пока ещё не имеющее формы. Она отступила в сторону, потому что выставить за дверь пожилую женщину с чемоданом казалось чем-то неправильным, почти жестоким, даже если эта женщина когда-то годами смотрела на неё свысока, вмешивалась в брак, а теперь была всего лишь бывшей свекровью, формально чужим человеком.
— Галина Семёновна, — сказала Светлана, закрывая дверь, — у вас же есть своя квартира. Почему вы здесь?
Свекровь тяжело вздохнула, словно только этот вопрос окончательно её надломил, прошла в комнату и без разрешения опустилась на диван, сбрасывая обувь и оглядываясь с видом хозяйки.
— Да что ты, Светик, — протянула она, — ты же знаешь, какая у меня конура. Там и развернуться негде, а тут воздух, свет. Да и Витя говорил, что ты одна маешься в двух комнатах. Ну поживу немного, временно. Разве тебе жалко?
Светлана сжала губы. Конечно, Виктор так сказал. Он всегда умел устраиваться удобно, перекладывая ответственность на других. Молодую женщину он привёл в квартиру, где когда-то жили они вдвоём, а мать, как ненужную мебель, отправил к бывшей жене, даже не удосужившись спросить, готова ли она к этому.
Первые дни Светлана старалась быть терпеливой. Она вставала раньше, чтобы приготовить завтрак, покупала лекарства, которые внезапно оказывались «жизненно необходимыми», молча собирала по квартире разбросанные вещи и терпела громкий телевизор по ночам. Она убеждала себя, что это ненадолго, что нужно просто переждать, что нельзя быть жестокой.
— Светочка, — однажды сказала Галина Семёновна, сидя за столом и тщательно размешивая чай, — у меня с деньгами совсем туго. Пенсия смешная, а таблетки дорогие. Ты не могла бы помочь? Совсем чуть-чуть.
Светлана молча достала кошелёк и протянула деньги. Потом ещё раз. И ещё. Сначала это были лекарства, потом продукты, потом «что-нибудь к чаю», потом новые капли, потому что старые «уже не помогают». Каждая просьба сопровождалась вздохами, жалобами на здоровье и намёками на неблагодарность.
Через месяц Светлана попыталась заговорить осторожно, почти шёпотом, словно боялась спугнуть хрупкое равновесие.
— Галина Семёновна, может, стоит немного экономить? Я ведь тоже не бездонный кошелёк.
Ответ был мгновенным и яростным. Свекровь развернулась так резко, что стул скрипнул по полу, и в её глазах вспыхнул знакомый, пугающий огонь.
— Экономить?! — закричала она. — Ты вообще понимаешь, что говоришь?! Я тебя в семью приняла, как родную, десять лет терпела, помогала, поддерживала, а теперь ты мне считаешь копейки?!
— Я не считаю, я просто…
— Да что ты знаешь о жизни! — визгливо перебила Галина Семёновна. — Я сына одна подняла, на трёх работах горбатилась, а теперь мне жалко денег на лекарства?! Да я всем расскажу, какая ты на самом деле. Неблагодарная, холодная, бездушная!
Светлана стояла и слушала, чувствуя, как внутри что-то окончательно ломается. Эти сцены стали повторяться всё чаще. Из-за ужина, из-за денег, из-за любой мелочи. Крики, слёзы, обвинения, театральные выходы к соседям. Галина Семёновна словно питалась этим, чувствуя свою власть и уверенность в том, что Светлана никуда не денется.
После очередного скандала Светлана позвонила Виктору.
— Забери свою мать.
— Свет, ну что ты начинаешь, — устало ответил он. — Я сейчас устраиваю личную жизнь, ты же понимаешь. Маме тяжело, ей нужна поддержка. А тебе что, жалко?
— Мне жалко себя, — сказала Светлана тихо. — Мне тяжело. Я больше не могу.
В ответ она услышала короткие гудки. Он просто положил трубку, как делал это всегда, когда разговор переставал быть удобным.
В ту ночь Светлана долго сидела на кухне, глядя в темноту за окном. Она ясно понимала, что Галина Семёновна искренне уверена в своей правоте, в своём праве жить за её счёт, кричать, требовать и унижать, потому что считает это естественным продолжением прошлого брака. Свекровь была уверена, что страх осуждения, жалость и привычка терпеть сделают своё дело.
Но она не знала, что у Светланы уже созрел другой план, тихий, спокойный и окончательный, в котором больше не было места ни страху, ни чувству вины, ни чужим манипуляциям.
