В приёмном покое наконец стало тише, как бывает только под утро, когда ночь выжала из людей последние силы, оставив после себя запах лекарств, влажные следы на полу и ощущение, будто ты прожил несколько жизней за одну смену. Виктор медленно снял перчатки, провёл ладонями по лицу и почувствовал, как усталость наваливается тяжёлым, почти физическим грузом. В теле ломило так, словно он сам побывал на реанимационном столе, но впереди оставались ещё бумаги, отчёты и та глухая пустота, которая приходит, когда всё вроде бы закончено, а внутри всё равно неспокойно.

Дежурный врач, пожилой, резкий на словах и с вечной сигаретой между пальцами, стоял у окна и смотрел на редкие снежинки, падавшие на асфальт. Первый снег всегда выглядел обманчиво мирным, особенно из окна больницы, где за каждым стеклом скрывалась чья-то боль, страх или конец.

— Всё, — сказал он устало, не оборачиваясь. — Переохлаждение, утопление. Женщина без документов, почти без пульса, доставили слишком поздно. Звоните в морг, нечего тянуть.

Виктор кивнул машинально, как кивают сотни раз за смену, когда слова уже не доходят до сознания, а тело действует по инструкции. Он подошёл к каталке, где под тонким одеялом лежала женщина. Лицо было серым, губы синеватыми, мокрые волосы прилипли к щекам, и в этом облике не было ничего, за что можно было бы зацепиться взглядом. Очередная. Таких он видел десятки. Сотни.

Он положил пальцы на запястье, не надеясь ни на что, и вдруг почувствовал слабый, почти неуловимый толчок, будто сердце не хотело сдаваться до конца.

В этот момент внутри что-то дрогнуло, но Виктор тут же одёрнул себя. Пульс бывает и посмертным, иллюзии — худший враг в медицине. Он аккуратно откинул прядь волос с её лица и задержал дыхание, потому что память ударила резко, болезненно, как кулак в грудь.

Нет. Этого не может быть.

— Показалось, — пробормотал он себе под нос, заставляя руки двигаться дальше, выполнять привычные действия.

Санитары из морга пришли быстро, молча, с той особой аккуратностью, которая появляется, когда смерть становится рутиной. Тело накрыли простынёй, каталку развернули к коридору.

— Виктор, — окликнул его врач. — Документы какие-то нашли в одежде. Забери и занеси потом в морг. И иди отдыхай, на сегодня хватит.

Он взял влажную папку, чувствуя, как холодная бумага неприятно липнет к пальцам, и пошёл вниз по лестнице. Под яркой лампой на пролёте он остановился, сам не понимая зачем, и развернул лист.

Имя ударило сильнее любого диагноза.

Саар Юлия Геннадьевна. 1994 год рождения.

Мир вокруг словно перекосило. Буквы поплыли, лестница исчезла, осталась только одна точка — фотография в паспорте. Потёртая, старая, но всё равно узнаваемая. Те же глаза. Те же черты, которые он знал лучше, чем собственное отражение.

Руки начали дрожать так, что он едва не выронил документы.

Они родились в один месяц одного года, жили дверь в дверь, через узкий коридор старого дома, где каждая квартира была отдельной вселенной, но для них всё это всегда было одним большим домом. Они росли вместе, ели за соседними столами в детском саду, спали, зная, что за стеной — «свой».

С самого детства они были уверены, что они семья, просто странная, не совсем обычная, разбросанная по разным комнатам.

Когда Юле сказали, что у неё появился младший брат, она долго не могла понять.

— А Витя тогда кто? — спросила она с детской прямотой, не принимая объяснений.

— Витя — сосед, — отмахнулась мать. — Потом разберёшься.

В семье Виктора всё было так же неловко.

— Ты теперь старший, — говорил отец, укладывая маленькую Таню. — Ты должен защищать её.

— А Юлю? — серьёзно спрашивал Витя.

Отец смеялся и гладил его по голове.

— Ты и её защитишь. Ты хороший мальчик. Просто запомни, Юля — соседка.

Это слово долго не укладывалось у него в голове. Соседи — это чужие. А Юля никогда не была чужой.

В школе их сначала попытались рассадить, развести по разным классам, но оба устроили такой скандал, что родители вынуждены были идти к директору. Их посадили за одну парту, строго запретив разговаривать на уроках, но они всё равно находили способы переглядываться, передавать записки, просто чувствовать, что рядом — тот самый человек.

Подростковый возраст всё усложнил. Юля стала красивой слишком рано, вокруг неё появились старшие парни, взгляды, шёпот за спиной. Виктор провожал её домой, сжимая лямки рюкзака, готовый броситься на любого, кто подойдёт слишком близко.

Пока однажды она не сказала тихо, не глядя на него:

— Больше не надо меня провожать.

— Почему? — спросил он, чувствуя, как внутри поднимается злость и страх.

— Так будет проще. Для всех.

Он всё равно пошёл следом, спрятавшись за углом, и увидел, как она смеётся рядом с высоким парнем, капитаном школьной команды, как уходит с ним, не оглядываясь. В тот момент что-то надломилось окончательно.

Потом была свадьба, рассказы матери о счастливой жизни, о поездках, о том, как у Юли всё хорошо. Виктор слушал и молчал, называя её предательницей, хотя в глубине души продолжал ждать.

Жизнь пошла не так, как он планировал. Учёба оборвалась, умер отец, мать сломалась, и Виктор остался тем, кто должен был держать всё на себе. Он стал медбратом в реанимации, потому что там хотя бы можно было бороться, даже если не всегда удавалось победить.

И вот теперь её везли в морг.

— Стойте! — заорал он, бросаясь по коридору, догоняя каталку. — Ошибка. Она жива. В реанимацию.

— Вы с ума сошли? — возмутились санитары. — Заключение есть.

— Я беру ответственность на себя, — сказал он, и голос его дрожал, но не от страха. — Это моя… моя Юля.

Он развернул каталку и повёз её обратно, не оглядываясь, не слушая шёпот за спиной. В реанимации было тесно и шумно, аппараты пищали, воздух был тяжёлым от напряжения. Он работал быстро, точно, будто все годы ожидания и боли сошлись в этом моменте.

Когда она открыла глаза, едва-едва, и прошептала, что не хочет жить, у него сжалось сердце так, что стало трудно дышать.

— Ты не одна, — сказал он, оставаясь рядом, пока смена не закончилась, пока не пришла её мать, пока Юля не расплакалась, уткнувшись ей в плечо, как в детстве.

Потом были дни лечения, разговоры, правда, которую она наконец сказала вслух, страхи, стыд, годы одиночества, прожитые в тени чужих ожиданий и собственной лжи. Он слушал и понимал, что всё это время шёл рядом с ней, даже не зная об этом.

Через две недели она снова улыбалась, и на щеках появились те самые ямочки, которые он помнил с детства.

В день выписки она шла по коридору медленно, словно боялась спугнуть новую жизнь. Виктор ждал её у выхода, с букетом и словами, которые держал в себе слишком долго.

Иногда второй шанс приходит тогда, когда человек уже числится в списке ушедших. И иногда любовь действительно сильнее холода, воды и времени.