Ты мне никогда не была подругой, прошептала соседка, и тонкая бумага письма разлетелась в её руках на две части.
Клавдия Степановна застыла на пороге, наблюдая, как обрывки медленно падают на грязный пол подъезда. Сердце колотилось так, будто она взбежала на девятый этаж, а не поднялась всего лишь на третий.
Зина, подожди, голос её дрожал, словно осенний лист на ветру. Давай обсудим всё спокойно.
Обсуждать нечего, Зинаида Григорьевна резко повернулась, вонзая ключ в замочную скважину. Всё сказано. В этом твоём письме.
Клавдия Степановна опустилась на колени, собирая клочки бумаги. Пальцы не слушались, буквы расплывались слёзы мешали видеть.
Зиночка, родная, выслушай меня, взмолилась она.
Я тебе не родная, отрезала Зинаида, не оборачиваясь. И не Зиночка. Для тебя я Зинаида Григорьевна.
Дверь захлопнулась с грохотом, от которого задрожали стёкла в окне подъезда. Клавдия Степановна осталась одна, сжимая в ладонях обрывки исписанной бумаги.
Медленно поднявшись, она прислонилась к холодной стене. В голове стоял шум обида, стыд, растерянность. Как так вышло? Ещё утром они пили чай на её кухне, обсуждая новую жиличку снизу, которая по ночам включает музыку. А теперь…
Она вошла в квартиру, опустилась за кухонный стол. Перед ней лежала копия того самого письма, что Зинаида только что разорвала. Письма, написанного три ночи назад, в темноте, в страхе, в одиночестве.
Тогда у неё прихватило сердце. Не сильно, но достаточно, чтобы понять смерть может прийти внезапно. Она лежала в коридоре, сжимая грудь, думая, что конец. А рядом никого. Сын в Германии, дочь в Питере, муж давно в могиле. Одна, как перст.
Когда боль отпустила, она доползла до компьютера и писала до утра. Выливала на бумагу страх, тоску, отчаяние. О том, как страшно умирать в пустой квартире. О том, что не с кем поговорить.
А в конце, о чём теперь жалела больше всего, написала:
*”Тебе легко, Зинка. У тебя дети рядом, внуки навещают. А я? Доживаю век, как старая шаль в сундуке. Завидую, если честно. Страшно завидую.”*
Утром хотела выбросить письмо. Но позвонила дочь, жаловалась на работу, на мужа-пьяницу. Разговор вышел тяжёлый, Ира бросила трубку. А Клавдия Степановна, в расстройстве, взяла и отправила письмо. Зинаиде. Единственной подруге.
Теперь она сидела и думала, какая же старая дура.
За стеной гремела посуда Зинаида готовила ужин. Обычно в это время они пили чай вместе. Клавдия Степановна заваривала покрепче, Зинаида приносила ватрушки.
Она встала, прильнула к стене. Слышно было, как соседка ходит по кухне, включает воду. Привычные звуки, которые раньше успокаивали, а теперь резали сердце.
Клавдия Степановна перечитала письмо. Да, глупость написала. Да, обидела. Но неужели пятнадцать лет дружбы можно перечеркнуть из-за одной ночи слабости?
Они познакомились, когда Клавдия только переехала сюда. Муж тогда ещё был жив, но уже тяжело болел. Зинаида помогала приносила лекарства, сидела с ним, когда нужно было в больницу ехать.
После похорон именно она не дала Клавдии сойти с ума. Приходила каждый день, заставляла есть, говорила с ней. Вместе ходили в магазин, в поликлинику, на кладбище.
Когда у Зинаиды заболела мать, Клавдия тоже дежурила у её постели.
Сколько всего пережили вместе! И всё рухнуло из-за одной строчки.
Клавдия набрала номер дочери.
Мам? ответила Ирина. Я на работе.
Ира, я поссорилась с Зинаидой.
Ну и что? Помиритесь.
Она не хочет разговаривать. Сказала, что я ей не подруга.
Мам, мне некогда. Позже, ладно?
Гудки.
Клавдия положила трубку и заплакала. Не из-за дочери та действительно была занята. А потому что некому было сказать, как больно.
Раньше пошла бы к Зинаиде. А теперь?
Вечером в подъезде раздались голоса. Зинаида пришла не одна.
Проходи, Тамара Ильинична, говорила она. Чайку попьём.
А соседи не будут против? спросила незнакомка.
Какие соседи? фыркнула Зинаида. Одна старушенция сверху вечно всем недовольна. То шумно, то грязно.
Клавдия замерла у двери.
А я думала, у вас дружные соседи, сказала Тамара.
Дружные? Зинаида рассмеялась, но смех прозвучал зло. Это я так, для приличия.
Клавдия отошла от двери. Щёки горели.
Назавтра она испекла блины Зинаида их любила. Постучала.
Зина, давай помиримся.
Не о чем говорить, ответили из-за двери.
Я блины напекла.
Не надо мне твоих блинов.
Зинка, ну хватит дуться!
Взрослые люди должны отвечать за слова, сказала Зинаида. А ты в письме… Я не думала, что ты так обо мне.
Я не так думаю! Мне просто было одиноко!
Ага, когда плохо правда вылезает.
Клавдия поставила тарелку у двери и ушла.
Вечером блины исчезли. Обрадовалась значит, взяла. Но утром тарелка стояла у её двери с запиской: *”Спасибо. З.Г.”*
Холодно. Официально.
Дни тянулись серо.
В магазине она столкнулась с Тамарой Ильиничной.
Вы соседка Зинаиды? спросила та.
Да.
Хороший человек. Говорит, что ссориться с вами жалеет.
Жалеет?
Да. Говорит, что сама виновата надо было поддержать, а не злиться.
Сердце Клавдии ёкнуло.
Вечером она снова постучала к Зинаиде.
Зинка, я знаю, ты слышишь. Давай помиримся.
Тамара тебе наговорила?
Неважно. Мы же друзья. Пятнадцать лет разве это ничего не стоит?
Тишина. Дверь скрипнула, приоткрылась на несколько сантиметров. В щели мелькнуло усталое лицо Зинаиды, глаза красные, будто плакала.
Не называй меня Зинкой, прошептала она, но уже без злости.
Прости, сказала Клавдия Степановна. Прости, что написала это. Прости, что не сказала раньше, как мне тяжело. Я не завидовала тебе. Я завидовала твоей жизни. Хочу снова жить, а не доживать.
Зинаида молчала долго. Потом открыла дверь шире.
Чай остыл, сказала она. Заваришь? спросила Клавдия, и в голосе её дрогнула надежда.
Зинаида постояла, глядя на порог, где когда-то лежали клочки письма, а теперь была просто грязь от обуви.
Заходи, сказала она наконец. Только ботинки сними. И не называй меня Зинкой. Пока не заслужила.
