**Дневник. 15 октября.**
Врачи настаивали – операция неизбежна. Ждать больше нельзя. Опухоль росла стремительно, шансы – двадцать процентов. «Сейчас или никогда», – сказали прямо. Я знала: могу не проснуться. Перед тем как лечь под нож, попросила последнее свидание – с моей собакой.
«Разрешите… хотя бы попрощаться».
Доктора переглянулись. Мне 43, семьи нет, детей нет. Только она – моя старая, верная восточноевропейская овчарка Альма. Прожили вместе десять лет. Она была рядом – после смерти родителей, развода, всех болезней.
«Десять минут», – буркнул хирург.
Когда Альму ввели в палату, та сначала замерла от больничных запахов, потом бросилась ко мне.
«Здравствуй, родная», – прошептала я, гладя её грубую шерсть. Слёзы капали на руки. «Прости… Я боюсь, но ты держись. Умница моя, люблю тебя».
Альма прижалась ко мне, затихла… и вдруг ощетинилась.
Рык. Не испуг – предупреждение. Я приподнялась, увидев, как она встаёт между мной и врачом, который подошёл с каталкой.
«Альма, что ты? Тише!» – но собака не унималась.
Доктор шагнул ближе – и тут Альма вцепилась ему в руку. Никогда так не делала…
Медсёстры в панике: «Уберите её!»
Я смотрела, как Альма лает, воет, будто кричит что-то, чего никто не слышит. И вдруг – озарение.
«Стоп! – пересилила дрожь. – Я… отказываюсь от операции. Перепроверьте всё. Сейчас же».
«Это безумие! – врач сжимал окровавленную повязку. – Вы губите себя!»
«Она что-то чувствует. Такого не было никогда».
Вечером – повторные анализы. Снимки. МРТ.
Врачи онемели.
Опухоль исчезла. Без следа. Как будто и не было.
Через неделю мы с Альмой гуляли в Измайловском парке. Без больниц. Без страха.
Я упала перед ней на колени, прижалась лбом к её шее.
«Ты спасла меня. Как ты знала?..»
Альма тихо вздохнула, лизнула мою щёку и положила голову на плечо.
