Гнев, тянущийся годами
– Мама, ну что ты молчишь? – Анастасия стоит у кухонного окна, глядит, как мать медленно сортирует гречку. – Ксения уже десять раз извинилась. Зачем вечно злиться?
Ксения Евгеньевна не поднимает глаз. Пальцы вальяжно отделяют крупинки от сора, будто весь смысл жизни сосредоточен в этом действе.
– Извинилась? – тон ровный, без волнений. – А где она была, когда мне плохо было? Где моя любимая Ксения, когда я вдрызг лежала в больнице?
Анастасия тяжко вздыхает. Этот разговор тянется пару лет, и каждый раз, как речь касается младшей сестры, мать становится статуей.
– Мама, она же объяснила. У них тогда Ольга болела, температура почти сорок. Они просто не смогли якобы!
– Не смогли… – Бабушка передразнивает. – А когда ей срочно были нужны деньги на льготную квартиру, так вмиг прибежала. Дочь ваша тут ни при чём, работа по утрам оказалась не важна.
Анастасия садится напротив матери. В свои пятьдесят два дискомфорт от семейного цирка давит шею. Быть посредником оказалось непосильной ношей.
– Мама, послушай. Ксения в самом деле страдает. Каждый день плачет ночью. У неё выбора тогда не было.
– У любого человека есть выбор, – грубо перебивает бабушка. – Можно было хотя бы молча узнать, живы ли мы? Нет, попрощалась навсегда, словно радость к сердцу прилипла.
Анастасия вспоминает тот адский период. Мать сestate сердечным приступом лёг в больницы, в то время как Ксения страдала за беспомощным ребёнком. Ольге было всего три годика, а с температурой держалась неделя, врачи подозревали сепсис.
Но вот это заварушка с квартирой. Ксения с мужем копила деньги пять лет, а тут нарисовался шанс, но решение нужно было принимать срочно. Бабушка как раз согласилась поддержать финансово, но всё схлопнулось с приступом матери.
– Самое обидное, – бабушка не поднимает глаз от гречки, – не то, что не пришла. А то, что не попыталась. Ни разу не позвонила, спросила, дома ли я.
– Мама, она же боялась…
– Чего боялась? Что я осыплю её правдой? Я же теперь способна всё это выговорить. Пятьдесят лет на воспитанье её махнула, а получилось, что не кому было.
Голос Ксении Евгеньевны дрожит, Анастасия видит слёзы, блестящие в глазах. Тут глубокая язва предательства.
– Мам, ты знаешь, как Ксения тебя любит. Помнишь, как она по утрам за тобой ухаживала, когда нога болела? Каждый день приезжала, приносила еду, пыля уборкой.
– Помню. – Мать сухо кивает. – Поэтому ещё больнее. Думала, что на неё можно положиться. Оказалось – нет.
В трубке звонит телефон. Анастасия смотрит на экран. Имя сестры мелькает.
– Это Ксения. Может, она сама поговорит?
– Нет. – Материальный голос твёрд, не похож на мягкость. – И не проси. Сказать мне нечего.
Анастасия берёт трубку и выходит в прихожую.
– Как у тебя дела? Что выяснила? – Голос сестры взволнован.
– Ксения, бабушка по-прежнему молчит. Не знаю, что предпринять.
– Аня, скажи ей, что я готова ползать на коленях, лишь бы она простила. Уже не могу так жить. Ольга каждую ночь спрашивает, почему бабушка сердится.
– А ты что ей объяснила?
– Лгу, что бабушка слишком уставлена. Как я могу малышке объяснить, что такое обида? Помоги мне. Схожу сума с этой тишины.
Анастасия смотрит в сторону кухни. Бабушка явно начала чистить овощи.
– Ксения, а ты подумала о том, что приехать? Слышишь, без лишних слов, и взаимоотношения могли бы восстановиться.
– Боясь. Вдруг она дверь не откроет?
– Тогда будете за дверью стоять, пока не пустит. Ей нужны действия, а не пустые обещания.
В трубке наступает тишь.
– Ты права. – Наконец выговаривается сестра. – Завтра приеду. Первое утро будет.
Анастасия возвращается в кухню. Бабушка уже поставила посуду на огонь и режет лук.
– Это Ксения звонила? – спрашивает, не поворачиваясь.
– Да. Завтра ожидается.
Рука с ножом замирает.
– Не нужно. Пусть не приезжает.
– Мам, почему не выслушать? Вы же родные люди. Чем ссора важнее родителей?
Ксения Евгеньевна резко выпроваживает дочь. В глазах гнев.
– Чем ссора? Аня, ты думаешь, что это простое недоразумение? Я чуть не сдохла тогда! В реанимации лежала, думала, что умру, и не погощула ни с кем. А во мне только мысли о дочёрах. Позывал ли кто-то? Нет. С чем связано?
Бабушка вытирает руки и садится.
– Я попросила медсестру ежедневно звонить тебе, проверять Ксению. А она в это время делала своё дерьмо. Заведомо знала, что я в больнице, и молчала.
– Мам, она не знала, что так серьёзно. Ты сама сказала, чтобы не пугать её раньше времени.
– Сказала. Но когда всё пришло к нулю, и врачи не обещали хорошо, я же попросила тебя вспомнить. Что услышала? «Мам, она сейчас не может приехать, у них проблемы»!
Анастасия помнит тот момент. Мучительно выбирала между просьбой матери и сестры. Ксения тогда бегала от больницы с Ольгой до нотариуса, оформляя документы.
– Мам, пойми. У Ксении тогда рушился весь мир. Ребёнка чуть не失去了, квартира могла быть упущена. Она была на грани нервного срыва.
– А у меня и не было мира? Лежу, дышу с трудом, и думаю только об одном – увидеть дочь ещё раз.
Анастасия не отвечает. В душе понимает, что мать права. Полтора года назад, в лице больной матери, она тоже обижалась на сестру, считав её эгоисткиной. Но времена смыли эти чувства, а мать – осталась.
– Знаешь, что я поняла за годы? – продолжает Ксения Евгеньевна. – Для Ксении я важна лишь тогда, когда ей что-то идёт на пользу. А когда мне нужно – её рядом нет.
– Это несправедливо, мам. Ты помнишь, сколько раз она тебе помогала?
– Помню. Но не забыла и то, что каждый раз просила что-то взамен. То машину, то сладость для Ольги. А я охотно соглашалась. Думала, что мы семья.
Анастасия чувствует, как жалится. Мать права, больше чем хотелось бы признать. Ксения часто попрашивала о помощи, не предлагая взамен ничего.
– Но ведь и ты не всегда была идеальной. Помнишь, как с нами грубила? Кричала, когда дочки тебе не нравились?
Лицо Ксении Евгеньевны смягчается.
– Помню. И каюсь. Может, поэтому старалась загладить вину. Думала, что помогая, искупаю. А получилось, что всё избаловано.
Они сидят в тишине. Снаружи смеркается. Анастасия понимает, что пора домой.
– Мам, обещай. Если Ксения завтра приедет, не выгоняй. Дай ей открыть душу.
Ксения долго молчит.
– Хорошо. Выслушаю. Но обещать прощение не договорюсь.
На следующее утро Анастасия просыпается от звонка. Утро – полдень.
– Это Ксения? – в трубке ужасный голос. – Я уже на пути к бабушке. Не спала, думала, что сказать.
– Главное – говори от сердца. Не пытайся оправдываться, а просто расскажи, что чувствуешь.
– Хорошо. Спасибо. Понимаю, что тебе тяжело между нами этим.
Анастасия кладёт трубку. Представляет, как пройдёт встреча. Обе упрямые, обе пострадали, но никто не готов первым.
Около десяти утра, Ксения стоит в дверях, сжимая букет белых георгин – любимые у бабушки. Сердце бьётся так, что ломается в груди.
Нажала на звонок. Знакомые шаги в доме. Дверь открывается. Лицо бабушки выказывает возраст. Волосы совсем седые, морщины обрамляют глаза.
– Здравствуй, мам. – Тихо говорит Ксения.
– Привет. – Отступает, пропуская дочь.
Сядут за столом. Ксения кладёт букет.
– Любимые цветы. – Бабушка говорит, но без тепла. – Не знаю, с чего начать.
– Начни с того, почему не приходила.
– Я не могла. Пыталась звонить. Ты не отвечала.
– До этого? Когда я была в больнице?
Ксения опускает лицо. Вот и вот — самое страшное.
– Боялась, что ты умрёшь. Боялась, что увижу тебя больной. Не приведи бог, сделаю хуже.
Бабушка внимательно смотрит.
– И поэтому оставила меня одну?
– Нет! Но думала, что квартира важнее. Думала, что нужно сначала всё решить, а потом пришла.
– А тогда?
– Когда Ольга стало лучше. Но каждый день вставало что-то страшное. Температура поднималась, врачи требовали экзамены.
Ксения плачет.
– Мам, каждый день я думала о тебе. Просила Анастасию знать, что люблю. Но была уверенность, что звонить не имею права.
– Почему?
– Потому что знала, ты спросишь, когда приеду. А не смогла ответить. Не могла сказать, что дочь важнее матери.
Бабушка молчит, рассматривая цветы.
– Не то, что не пришла, – говорит потом. – А то, что поняла: ты меня не считаешь близким человеком.
– Мама, нет!
– Тогда объясни. Как можно любить, но не найти время, когда нужен?
Ксения ломает слова.
– Думала, останется время. Понимаю, что серьёзно. Не представляла. Наверстаем, наверстаем.
– А если бы умерла? Что?
– Не знаю. Сошла бы сума от вины.
Снова молчание. Снаружи играют дети.
– Мама, скажи, что мне делать? Как вернуть доверие?
Бабушка подходит к окну.
– Не знаю. Полтора года думала об этом. Злилась, плакала, но не придумала, как простить предательство.
– Это не предательство. Просто глупая ошибка.
– А разница? Результат один.
Ксения касается руки матери.
– maman, посмотри. Я похудела на десять кг. Плохо сплю, нервная. Максим мой говорит, что я другая.
Бабушка возвращается. Да, облик сестры изменился. Внутри натяжка.
– Ольга спрашивает, почему бабушка больше не любит. Это сказать ей?
– Лгу, что бабушка заболела. Но дочь умна. Понимает.
Бабушка вздыхает. Внучка… её всё ценный смысл.
– Как она? Развилась наверное.
– Очень. Мудрость касается каждый час. Вчера сказала: «Мама, поехали к бабушке и попросим прощения. Вдруг простит?» Представь, трилетний ребёнок понимает больше, чем взрослые.
Ксения показывает фото. Ольга в платье с бантиками.
– Каждый вечер просит сказку про бабушку. Помнишь, как ты рассказывала про ёжика? Помнит и твой голос, когда ты говорила.
Глаза бабушки греются.
– Помню. Смеялась тогда…
– Мама, я не прошу простить сейчас. Не прошу делать вид, что ничего не было. Дай возможность исправиться. Дай нам с Машей место в твоей жизни.
Бабушка долго смотрит на фото.
– Обида – тяжелый груз. Разъедает изнутри.
– Тогда избавимся. Вместе.
– Не легко. Доверие восстанавливается годами.
– Готов потратить жизнь.
– Хорошо. Попробуем. С условием: никакой недоговорённости. Если что – говори. Не жди, чтобы само прошло.
– Обещаю.
Они обнимаются, плачут.
Вечером Анастасия получает текст: «Спасибо. Помирились. Завтра привезу Ольгу».
Через минуту бабушка звонит:
– Прости. Ты права – родные важнее обид.
Анастасия улыбается.Family drama закончена.
На следующий день Ольга, увидев бабушку, провозглашает радость и бросается к её лицу. Бабушка, прижимая малышку, понимает: жизнь без близких – не жизнь. И прощение исцеляет всех.
