Дорогой дневник,
Сегодня вспоминала, как Сережа уехал из Томска — и не вернулся. До сих пор помню, как поднимала тяжелые сумки с продуктами с четвертого этажа. Пенсия позволяет, но в магазинах цены подросли, хоть и делаю глаза. Покупаю молоко, хлеб, яйца… Но всегда беру баночку икры. Настоящее роскошное удовольствие. Сережа обожал её. А теперь лежит в холодильнике, собачка Варя под носом крутится, а я не решаюсь открыть. Он давно не приезжает. Даже на Ивана Гордея не звонил.
Этим утром снова набрала его номер. Гудки, гудки… Механический голос: «Сотовый номер абонента временно недоступен». Сержа ушел из дома пять лет назад, женился на Алёнке, переехал в Казань. Писал тогда каждую неделю, как сажал молодые яблони в саду, рассказывал о партнерах… А теперь звонки стали редкими, короткими. В соцсетях вижу фото с их новым загородным домом — «Мечты сбываются!» — пишет. Но где же моя мечта? Где мое место в его жизни?
Последний Новогодний вечер… Так ждала, что звонок прозвучит, когда куранты пробьют полночь. Накрыла стол, обрядилась в платье с розовыми веточками — Татьяна Ивановна порадовалась бы. А телефон молчал. Когда ночью спустилась к нему, увидела, что он ушел. Только короткое СМС: «С праздником, мам! Счастья тебе!» Всё. Без вопросов, без объятий.
Татьяна, моя давняя подруга, с которой по ходу болеем мокроты, спросила: «Надя, ты вообще живешь одна?». «Пока здоровы», — сказала я, но в глазах её отразилось сочувствие. Она пригласила в гости, мы чаю попили, но тишина дома снова вернула меня в сумрак одиночества.
Когда в марте Варя прыгнула ко мне на диван с морковкой, вспомнила, как Зинаида, соседка с третьего этажа, шепчет: «Позвони, Надька, он обязан знать». А я продолжаю молчать. Пока не падаю от голода, не решусь нарушить это неприметное равновесие.
Вчера забила тревогу. Скорая, уколы, Борис Иванович из больницы: «Вы слишком много времени проводите дома, Надежда Кузнецова. Поправляйтесь, а то сердце наше не молодое». Утром Зинаида принесла с кашей куриные слоёные пирожки. «А Сережа?» — спросила. Я только плечами пожала.
Сегодня в новости рассказали о молодой социалке, Елене Новиковой, которая пришла помочь. «Подпишите договор, и я чистю, убираю, за продуктами хожу», — говорит. А я скромно: «Не просила…» Но Варя, хоть и по-прежнему с шишками на голове, уже знала, что корма на холодильнике.
Елена спросила: «А сын не обеспокоен?» Я ткнула глазом: «Финансово? Лично? ..»
«Моя бабушка жила одна, — шепчет она, — и мать, будто тень, бегала по другим углам. Пока не стало не по чем. А вы старше её…»
Вот. Надо чаще почаще вспоминать маленькие радости — как Варя лапает салат оливье, как Зинаида шьет для меня платочки. Или как Татьяна Ивановна говорит: «Жить нужно — даже если son уехал за тридевять земель».
Последние дни стали… необыкновенными. Вчера, когда открыла дверь, Сережа стоял с черной кожаной сумкой. «Мама, — говорит, — я бросаю партнёрство. С тобой хочу оставаться». Я хотела искать извинения, но он обнял меня, как в детстве, и я заплакала.
Теперь живем в его доме, Варя резвится в саду, а Алёнка — милая, добрая — приносит горячий чай. Он доступен, даже слишком. Но разве не нужно вознаграждение за долгие годы молчания?
Сегодня поздоровалась с Зинаидой Ивановной. «Надька, — сказала она, помахав платочками, — ты теперь в ладу с небом». И, кажется, права. Всё с ним, с небом.
До встречи, дневнику.
Надежда Кузнецова, Томск, 2025 год.
