Трусил так, что душа в пятки ушла.
Сидя в переговорной, чувствовал, как мой приличный костюм от российского ателье прилипает к спине, хоть кондиционер и гудит вовсю. Напротив — трое корейских топ-менеджеров от самого крупного концерна Сеула. Каменные лица. Каждая моя попытка заговорить натыкалась на учтивый, ледяной полупоклон.
Переводчик опаздывал уже двадцать минут. Его не могли найти. А я-то знал: провал этой встречи — и десять лет жизни коту под хвост, да счет в рублях на нуле. Пытался улыбаться, даже скопировал какую-то дикую поклонуху из интернета. Все зря.
Здание трещало по швам.
И тут…
Дверь приоткрылась.
Вошла девочка. Лет десяти, не больше.
Волосы небрежно стянуты резинкой, поношенная футболка, стоптанные кроссовки.
Большими глазами она оглядела комнату, полную напряженных взрослых.
— Дяденька… вы не скажете, на каком этаже моя мама убирается? — тихо спросила она.
Я почувствовал, как земля уходит из-под ног.
— Уходи отсюда! Не место тут детям! — выдохнул я в отчаянии.
Девочка попятилась, испуганная…
Но то, что она сделала дальше, повергло всех в гробовую тишину.
Она сложила ладони перед собой и сделала глубокий, почтительный поклон корейцам. Чистым, звонким голосом заговорила на беглом корейском:
— “Аннёнхасейо. Чвесонхэдэ, чомониль чхаджиго иссомнида…” (“Здравствуйте. Извините, я ищу маму…”)
У корейцев отвисли челюсти.
Глава делегации — седоволосый мужчина, до сих пор не проронивший ни звука — поднял взгляд, через мгновение тронутый улыбкой коснулся его губ. И он ответил! Они заговорили, будто знали друг друга вечно.
Я остолбенел.
Секретарша прошипела мне на ухо еле слышно:
— Не может быть… Корейский по сериалам не выучишь.
Девочка обернулась ко мне. Без тени зазнайства, с такой искренней добротой, что сердце сжалось:
— Господин Пак говорит, что он очень рад встретить молодую поклонницу корейской культуры. И… они это предвидели. Три месяца назад начали слать в офис письма на корейском. Проверяли, насколько мы ценим это сотрудничество. Но… никто не ответил как следует.
По мне пробежали мурашки. Ледяные.
Три месяца писем полетели в корзину…
Потому что никто в нашей конторе корейского не знал.
И лишь дочь нашей уборщицы разглядела ценность в этих иероглифах.
— Как ты… так научилась? — выдавил я осипшим голосом.
Девочка лишь пожала плечиками, а в уголках глаз заплясали искорки:
— Мама в ночную смену работает. Я ее жду в комнате отдыха уборщиц. Там старый телевизор, ловит пару корейских каналов. Сначала вообще ничего не понимала… а потом — бац! — и начала понимать.
В комнате воцарилась другая тишина.
Не тревожная — тишина потрясения.
До меня дошло в одно мгновенье:
Порой маленькое, чуткое сердце слышит то, на что сотни важных ушей давно оглохли.
И эта девочка — всего лишь искавшая мамино тепло — стала той самой спичкой, что спасла компанию от краха и хоть чуточку согрела душу этому очерствевшему от вечной гонки миру.
Комната погрузилась в новый тишину.
