— Ты с ума сошёл?! — голос Людмилы дрожал от ярости, пальцы сжимали листы бумаги так, что костяшки побелели. — Как ты мог продать дом без моего согласия?
— Заткнись, — сквозь зубы процедил Владимир, даже не подняв взгляда от телефона. — Я хозяин здесь, и решаю, что делать с нашим имуществом.
— _Нашим?!_ — Людмила с силой швырнула документы на стол. — Этот дом строил мой отец! Кирпич за кирпичом! А ты его за копейки какому-то жулику сплавил!
Наконец Владимир оторвался от экрана. Лёд в его глазах заставил её замереть.
— Твой отец умер. Дом оформлен на меня. Делаю с ним что хочу.
Сердце ёкнуло так, что в висках застучало. Людмила схватилась за спинку стула, чтобы не упасть. В руках всё ещё сжимала бумаги — акт передачи, подписи, печати.
— Володя… — голос сорвался на шёпот. — Мы тут тридцать лет прожили. Дети здесь выросли. Внуки по двору бегают…
— Хватит ныть, — отмахнулся он. — Дом разваливается, ремонт дорогой. Деньги нужны на важное.
— На что?! — она вскочила, сжав кулаки. — На твои карточные долги? На бриллианты той… той стерве, которая младше нашей Кати?
Владимир резко развернулся. Вены на шее набухли.
— Ещё слово — и зубов не соберёшь. Поняла?
Людмила отпрянула к подоконнику. За тридцать три года он ни разу не поднял на неё руку. Но сейчас в его взгляде читалось нечто чужое, опасное.
— Собирай вещи, — буркнул он, снова уставившись в телефон. — Через неделю новые хозяева заезжают.
— А мы… — голос предательски дрогнул. — Где мы будем жить?
— Твои проблемы. Я снял однушку в центре. _Для себя._
— Для… себя? — она задохнулась от несправедливости. — А я?
— А ты? Работать не умеешь, только слюни распускать. Иди к детям — пусть кормят.
Грудь сдавило, как тисками. Таблетки остались в спальне, но идти туда, где стоял Владимир, было равносильно самоубийству.
— Володя… — она сделала последнюю попытку. — Мы же семья. Как ты мог…
— Какая семья? — он фыркнул. — Ты мне осточертела лет пять назад. Старая, обвисшая, вечно ноющая. Кому ты такая сдалась?
Эти слова ранили больнее пощёчины. Людмила выбежала в коридор, захлопнула за собой дверь ванной. Включила воду — чтобы заглушить рыдания.
В зеркале на неё смотрела измождённая женщина с седыми прядями в растрёпанных волосах. Да, годы не пощадили. Да, после родов фигура не вернулась. Но разве это повод — вышвырнуть её, как отработанный материал?
Она вспомнила, как в юности за ней ухаживал весь институт. Как Владимир носил на руках, читал Есенина под окном, клялся умереть в один день.
А теперь этот же человек называл её «никому не нужной».
В кармане завибрировал телефон. Катя.
— Мам, привет! — дочь сияла на экране. — Мы с Димой в субботу собирались к вам, Машку привезти…
— Катюш… — Людмила сглотнула ком в горле. — У нас тут… беда.
— Что случилось? Ты плачешь?
— Отец… дом продал. Без меня.
Тишина. Потом шёпот:
— _Как продал?!_ Мам, объясни!
Когда Людмила закончила, Катя дышала в трубку часто-часто.
— А… куда вы теперь?
— Он снял жильё. Себе. Мне сказал — решай свои проблемы сама.
— _Да он рехнулся!!!_ — взорвалась дочь. — Мам, немедленно собирайся! Пока поживёшь у нас!
— Катя, у вас же и так… Трёшка, двое детей…
— Разберёмся! Главное — ты не на улице!
Слёзы хлынули сами. Хоть кто-то её ещё не списал.
Вечером примчался сын. Игорь — широкий в плечах, вылитый отец в молодости. Застал Владимира на кухне с бутылкой «Балтики».
— Папа, что за бред? — уселся напротив, глядя в упор.
— Чего? — Владимир даже бровью не повёл.
— Катя рассказала про дом. Ты совсем крышу потерял?
— Не твоё дело.
— Как не моё?! — Игорь ударил кулаком по столу. — Я там вырос!
— Вырос и съебался. Живёшь с женой в хрущёвке. А нас бросил.
— Так и надо, пап! Дети — на крыло. Но родители — навсегда!
Владимир наконец поднял глаза.
— Я устал от твоей матери. Понял? Довёл до ручки. Хочу пожить для себя.
— А мама где жить-то будет?!
— ХЗ. Может, к вам подселится.
— Пап… — Игорь встал, задевая стул. — Ты вообще осознаёшь, что творишь? Мама всю жизнь на тебя пахала! Пока ты на «Жигулях» гонял — она второй сменой в школе работала! А теперь — на тебе, съебался?
— Заткнись! — Владимир врезал бутылкой по столу. — Не учи меня жить!
Игорь медленно поднялся.
— Знаешь что, отец? Я боготворил тебя. Думал — эталон мужчины. А ты — просто мразь.
— Вали отсюда! — рванулся к нему Владимир. — И чтоб духу твоего тут не было!
— Не будет, — сын уже надевал куртку. — Пока не извинишься перед матерью.
Дверь захлопнулась с треском. Владимир остался один, давясь тёплым пивом.
Людмила слышала всё, прижавшись к стене в коридоре. Больше всего жгло не своё горе — а то, как рушится семья. Дети теряют отца.
В спальне она достала потрёпанный чемодан. Стала складывать вещи на автомате — платья, кофты, нижнее бельё. Внизу шкафа — коробка с фото.
На самой верхней — их свадьба. 1989 год. Она в пышном платье, он в строгом костюме. Глаза горят.
Как же они любили…
— Ещё не собралась? — в дверях возник Владимир. — Я сказал — пиздуй.
— Собираюсь… — она не подняла глаз.
— И это старьё тащишь? — он пнул коробку ногой.
— Это… наша жизнь.
— Какая жизнь? Прошлое. Его больше нет.
ВладиЛюдмила натянула пальто, в последний раз окинула взглядом стены, которые помнили её смех, слёзы и молитвы, и шагнула в холодный рассвет нового, одинокого будущего.
