В тот понедельничный вечер Дмитрий впервые не обратил внимания, что Варя подстриглась. Ни привычной шутки про «веник на голове», ни ухмылки, ни намёка на «актрису из советского кино». Он лишь скользнул взглядом, будто перед ним была не жена, а пятно на обоях, и отвернулся к окну.
Варя улыбнулась своему отражению в зеркале — пусто, как будто это делал не она, а её тень. В глазах стояла усталость, а у губ затаилась морщинка, словно оставленная чьей-то небрежной рукой.
— Я в парикмахерской была, — сказала она, не поворачиваясь. Между словами дрожал немой вопрос: «Ты ещё видишь меня? Или я уже стёрлась, как карандашный рисунок?»
— Угу, — отозвался он с кухни. Гремела кастрюля — пельмени. Его любимые. Она терпеть не могла этот запах, но молчала. Как молчала за ужином, пока он слушал новости, а между ними росла тишина, густая, как смог над Москвой.
Раньше она готовила борщ с пампушками, жарила котлеты по-киевски, пекла блины с икрой. Теперь — варила то, что не пахнет. Что не требует души. Потому что стараться стало бессмысленно.
Они сидели за столом, разделённые не только мебелью, но и годами немоты. Он не бил, не орал, не изменял. Он просто растворился, как сахар в чае. Остался только силуэт: жесты без смысла, слова без тепла. Жена, ставшая призраком в собственной квартире.
Раньше Варя водила экскурсии по Золотому кольцу. Говорила о куполах и фресках так, что даже скептики замирали. Коллеги звали её «ходячей энциклопедией». Теперь её мир сузился до маршрута: магазин, дом, балкон.
Их сын уехал в Питер, дочь — в Екатеринбург, к мужу-военному. Внуки приезжали раз в месяц, обнимались по инструкции, словно боялись нарушить протокол.
Весной Варя стала просыпаться от нехватки воздуха. Садилась у окна, пила крепкий чай и смотрела, как просыпается двор. Люди бежали на работу, целовались у подъезда, а она была тенью. Тенью той, что когда-то смеялась громче всех.
Она часто думала: а если просто исчезнуть? Не громко, не скандально. Выйти и не вернуться. Сколько пройдёт, пока он заметит?
Ответ пугал: дни. А может, никогда.
Однажды она не заправила кровать. Вернулась — он уже спал. Утром поправил одеяло сам. Без вопроса.
Потом перестала готовить. Он сварил яичницу. Ни слова.
Через неделю она устроилась в турфирму. Не экскурсоводом, а администратором. Но там были голоса, смех, жизнь.
Купила платье — ярко-синее, с вырезом. Коллега ахнула:
— Вам так идёт!
Зеркало вдруг отразило её — настоящую.
Теперь она возвращалась поздно. Он иногда ждал, хмурясь:
— Где ты была?
— Жила, — отвечала она.
Однажды он взорвался:
— Ты ведёшь себя, будто я тебе чужой!
Она посмотрела на него, как на незнакомца в метро:
— А ты кто мне?
Он замолчал. Впервые остался один в темноте.
Через месяц Варя сняла квартиру в Подмосковье, в старом доме с липовым двором. Собрала два чемодана. Ключи оставила на подоконнике — там, где он клал мелочь.
Он не звонил. Через две недели пришло сообщение:
«Ты уверена?»
Она не ответила. Решение пришло не сейчас. А тогда, когда он перестал её видеть.
Теперь её замечали. Кто-то подал руку в автобусе, кто-то улыбнулся в кафе. Один мужчина сказал: «У вас глаза, как утреннее небо».
А он… Он всё ещё думал, что она просто обиделась.
Не понимал: она исчезла давно. Сначала — взгляд. Потом — голос. Тело ушло последним.
И теперь — уже не вернуть.
