Мать четверых детей осталась в старости один на один с тишиной
Материнство — это как сдать экзамен на вечную отзывчивость. Ты отдаёшь всё: сон, здоровье, последние деньги на красивую шубку… А взамен? Кто знает, обнимут ли тебя потом те самые дети или просто отправят открытку с Днём матери из соседнего чата.
Антонина Семёновна Луговая, женщина с золотыми руками и вечной усталостью в глазах, одна подняла четырёх ребятишек после того, как мужа не стало — того самого шофёра дяди Пети, который разбился на «Волге» где-то под Рязанью. С тех пор в её доме мужчин не водилось. Да и некогда было — дети съели все её мысли, как котлеты с макаронами.
Работала Антонина, как та самая лошадь в колхозе: то гардеробщицей в школе, то вязала носки на продажу, то подрабатывала уборкой в ЖЭКе. Сапоги носила по пять зим, а новые туфли покупала только на свадьбу старшей дочери. Всё ради детей: чтоб учились, не голодали и хоть раз в месяц видели мясо в тарелке.
Старшая, Татьяна, отучилась на врача и махнула в Германию — то ли от судьбы, то ли от перспектив. Теперь шлёт маме фотки альпийских гор в вотсапе раз в полгода. Звонит редко — то смены, то дети, то муж недоволен. Антонина вздыхает, но гордится: «Ну хоть за границей устроилась!»
Два сына — Виктор и Денис — осели в Питере. Город-то не за тридевять земель, но будто другой материк. Звонят, когда вспомнят, а приезжают… ну, когда у них машину купят новую, наверное. Про их жизнь Антонина узнаёт случайно — то из «Одноклассников», то от тёти Люды с пятого этажа. Не ропщет. Главное — живы-здоровы!
Младшая, Ольга, дольше всех держалась рядом. Школа, потом учёба в педе, потом свадьба — и съезд в кооперативную «двушку» к свёкру. Антонина тогда выплакала все глаза. Оля-то хоть звонит почаще, но в трубке вечно слышно: «Мам, я потом перезвоню, у нас тут…»
Теперь Антонина Семёновна почти не выходит из дома. Ноги болят, сердце шалит, как студент на каникулах. До магазина еле доползает, готовит что попроще — то пельмени, то кашу. Продукты иногда приносит соседка Раиса Ивановна — та самая, с которой ещё в молодости в заводском хоре пели. Именно она таскает Антонину по поликлиникам, добывает льготные лекарства и уговаривает «скорую» приехать по-быстрому.
Дети… Они есть, но будто за стеклом. Антонина не в обиде. Может, сама виновата — слишком научила их самостоятельности. Не жаловалась же, вот и они теперь «неприлично» просить помощи.
Недавно Ольга заикнулась про переезд мамы к ним, но зять тут же завёл шарманку: «Тесно, ребёнок, ипотека…» Антонина махнула рукой — не хотела быть пятой ногой у телеги.
Теперь её дни похожи как близнецы: утро — таблетки, чай в гранёном стакане, молитва. День — телевизор на минимальной громкости (чтобы не мешать соседям), вязание носков (все равно кому), полив герани. Потом тишина. Изредка — звонок Раисы или визит участкового врача. А вечером… вечером она всё ещё ждёт. Вдруг кто-то приедет? Обнимет, привезёт баночку домашних солёных огурцов, посидит рядышком…
Иногда она берёт потрёпанный альбом. Там они все — маленькие, смешные, с торчащими вихрами. Там она — молодая, с румянцем во всю щёку, с глазами, полными надежды. Там её жизнь, отданная без сдачи.
Антонина не ругает, не жалуется. Только шепчет перед сном:
— Люблю их. Пусть хоть изредка звонят…
И только один Бог знает, сколько ещё звонков ей отпущено услышать.
