Подъезд встретил Валентину запахом влаги, жареной картошки и хозяйственного мыла. Такие ароматы живут только в хрущёвках на окраине провинциального городка, где время будто замедлило ход, позволяя людям неспешно тянуть свои дни. Потолок здесь был низким, с облупившейся краской, а лампочка над лестницей моргала, словно раздумывала, стоит ли освещать этот уставший мир.

Валентина поднималась медленно, сжимая в одной руке сетку с яблоками, а в другой — конверт с анализами. Пальцы одеревенели от холода и тревоги. На каждой площадке она останавливалась, будто проверяя, хватит ли сил на следующий шаг. Ступени знала на ощупь: шершавый бетон, изъеденный годами. Ещё три пролёта — и её этаж. Там ждал всё тот же выцветший половичок у двери, та же гнетущая тишина и тот же вопрос, который звучал в голове: «Что теперь?»

На четвёртом этаже сидела соседка — Агафья Петровна. Вечно недовольная, она подкармливала дворовых кошек и ворчала на всех подряд. Увидев Валентину, прищурилась:

— Опять мотаешься? А я думала, ты уже в больнице. Внук твой заходил вчера.

— За яблоками, — тихо ответила Валентина. — Принёс и ушёл.

— Всё бегом, всё мимо. Нынешняя молодёжь — ни чаю с тобой выпить, ни слова сказать. Моя-то вообще забыла, где я живу. Вечно дела, дела… — проворчала Агафья Петровна, уставившись в запотевшее окно.

— Они иначе живут, — едва слышно сказала Валентина. — Будто боятся остановиться.

— Зря, — отрезала старушка. — Всё настоящее — в тишине. Но кто нас слушает?

Валентина промолчала. Лишь кивнула, словно боясь спугнуть хрупкий разговор, и пошла дальше, переставляя ноги осторожно, будто по тонкому льду.

Квартира встретила её знакомым запахом: пыль, старый шкаф и едва уловимый аромат мыла. Пол в прихожей леденил ноги, но плитка в ванной хранила тепло, будто сердце дома. Это тепло было единственным, что казалось настоящим. Когда-то они с мужем выбирали эту плитку. Ругались, ездили по рынкам, возмущались ценами. Переплатили, конечно, но тогда смеялись. Он ушёл два года назад, но Валентина всё ещё включала подогрев. Там, в ванной, он был рядом — может, в его утреннем бритье, в его зубной щётке, так и оставшейся в стакане. Она пробовала её убрать, но не смогла. Щётка вернулась на место, как немой знак, что он ещё здесь.

Валентина поставила сетку на кухонный стол, опустилась на стул, переводя дыхание. Взгляд скользил по полкам, занавескам, креслу у окна. Всё стояло на своих местах, но пустота давила, как февральский мороз. Она разорвала конверт. Бумаги выскользнули, шурша, словно живые. Прижала их к груди, будто пыталась остановить их дрожь — или свою. Читать не спешила. Сначала поставила чайник, вытерла невидимую пыль, проверила форточку. Всё, как всегда. Только чайник гудел громче обычного, будто повторял её тревогу. Потом взяла бумаги.

Диагноз написали чётко, холодными латинскими буквами, с переводом внизу. Слова резали, как нож. Болезнь будет забирать её понемногу, будто кто-то медленно гасит свет. Не сразу. Время ещё есть. Это «ещё» стало самым важным словом — хрупким, как первый снег. Оно грело сильнее, чем плитка в ванной.

Валентина опустилась на пол в ванной, прислонившись к стене. Тепло проникало сквозь халат, обнимая, как старый друг. Её не трясло, не рвало на части, как в сериалах. Она просто сидела, вслушиваясь в тишину, где шептались трубы, стучали капли, скрипел дом. И думала: хорошо, что сейчас зима. В ней есть покой, как в старой колыбели. Весной было бы невыносимо — всё цветёт, тянется к солнцу, обещает начало. А зима — время остановиться, вдохнуть, просто быть. Не торопясь жить. Не торопясь прощаться.

В комнате пискнул телефон. Сообщение от внука: «Баб, забегу в пятницу, давай твой яблочный пирог печь!»

Валентина улыбнулась. Щёки потеплели, будто от лёгкого ветерка. Она встала, посмотрела в зеркало. Волосы растрёпаны, под глазами синяки, но взгляд был живым — как у человека, который вдруг вспомнил, зачем дышит. Провела рукой по стеклу, будто стирая невидимый туман, проверяя, что она всё ещё здесь.

Потом пошла на кухню, достала мясо из морозилки, положила на тарелку. До пятницы далеко, но вдруг — успеет. Вдруг время сжалится. Взяла луковицу, подержала в руке, словно взвешивая будущее. Отложила. Пусть подождёт утра. Главное — быть готовой.

И даже если не успеть, главное — чтобы дом пах пирогами. Тем запахом, в котором было всё: тепло, любовь, память. И жизнь — такая, какая она есть.