Я слишком хорошо помню тот период своей жизни, когда казалось, что каждый новый день начинается не с надежды, а с тихого ожидания очередного удара, который обязательно придёт, просто я ещё не знала, откуда именно. Мы были женаты почти пять лет, и все эти годы я жила в состоянии постоянного внутреннего напряжения, где любовь постепенно подменялась отчаянной попыткой соответствовать чужим ожиданиям, а мечта о ребёнке превращалась в навязчивую идею, отравляющую всё вокруг.
Я прошла десятки врачей, кабинеты сменялись один за другим, белые стены клиник сливались в одну бесконечную полосу, анализы, гормоны, уколы, строгие графики, запреты, надежды, которые сначала осторожно поднимались, а потом с глухим звуком падали куда-то внутрь, оставляя после себя только пустоту и стыд за то, что я снова поверила. Я плакала по ночам так тихо, чтобы Марк не слышал, потому что со временем даже слёзы стали его раздражать, словно я позволяла себе слишком много, испытывая боль, которая ему была неудобна.
Он менялся медленно, почти незаметно, как остывает когда-то тёплая чашка чая, оставленная на столе, и ты замечаешь это только тогда, когда делаешь глоток и понимаешь, что тепла больше нет. Он стал приходить позже, разговаривать короче, отвечать раздражённо, а любое упоминание о врачах или обследованиях вызывало у него вспышку злости, как будто сама тема моего тела была для него оскорблением.
Но самым тяжёлым была не его холодность, а голос Маргарет, его матери, который будто поселился у меня в голове и звучал даже тогда, когда её не было рядом. Она никогда не повышала тон, не устраивала истерик, её слова всегда были аккуратными, точными и потому особенно болезненными.
— Это ненормально, — говорила она, глядя на меня с лёгким прищуром, будто я была плохо выполненной работой. — Женщина должна уметь дать продолжение семье.
— Я лечусь, я стараюсь, — отвечала я, чувствуя, как голос предательски дрожит.
— Стараются все, — усмехалась она. — Только результат есть не у всех. И не надо даже думать о том, что проблема может быть в Марке. С ним всё в порядке. Это ты… не справилась.
После таких разговоров я возвращалась домой выжатой, с ощущением, будто меня медленно стирали, слой за слоем, лишая права быть собой. Я ещё сильнее цеплялась за роль идеальной жены, готовила, убирала, старалась улыбаться, не говорить лишнего, не раздражать, не просить, потому что просьбы стали восприниматься как упрёки.
Один из вечеров до сих пор стоит перед глазами так отчётливо, словно это было вчера. Я готовила ужин, на плите тихо кипел суп, в духовке подрумянивался хлеб, я хотела, чтобы дома было тепло, уютно, спокойно, чтобы он, войдя, хоть на секунду вспомнил, что когда-то мы были счастливы. Но он вошёл и сразу нахмурился, окинув взглядом кухню.
— Почему здесь такой беспорядок?
— Я просто не успела всё убрать, — сказала я, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Я приготовила ужин.
— Неважно, — отрезал он. — Сядь. Нам нужно поговорить.
В этот момент я уже знала, что разговор будет не о нас, не о будущем, не о попытке что-то спасти, а о том, что меня вычёркивают, но всё равно надеялась, потому что надежда умирает последней и всегда самой мучительной смертью.
— Это больше не работает, — сказал он, не глядя на меня. — Я устал. От этой ситуации, от постоянных врачей, от того, что вся жизнь крутится вокруг твоей проблемы.
— Нашей, — прошептала я.
Он усмехнулся, коротко и зло.
— Нет. Твоей. И мама права. Мы мучаем друг друга. И, если честно… у меня есть другая женщина.
Слова падали одно за другим, и каждое било так, будто по мне проходились чем-то тяжёлым и холодным.
— Я хочу детей, — добавил он после паузы. — Просто не с тобой.
Когда он ушёл, в квартире стало так тихо, что этот покой резал слух. Я сидела на кухне, смотрела на накрытый стол, на еду, приготовленную с надеждой, и понимала, что меня оставили не просто одну, а с ощущением собственной неполноценности, словно я была сломанной вещью, от которой избавились без сожалений.
Развод прошёл быстро и жестоко. Маргарет делала всё, чтобы напомнить мне, что я ничего не заслуживаю, что я потеряла их семью, их будущее, их ожидания. Меня никто не спрашивал, как я переживаю это, потому что, по их версии, виновата была я, а значит, страдать должна была молча.
Я бы, наверное, окончательно исчезла в этой боли, если бы не моя мама. Она вытаскивала меня буквально за руку, заставляла выходить из дома, записывала к врачам, звонила, когда я не брала трубку, и однажды сказала то, что стало для меня первым лучом света за долгое время.
— Ты не сломана, — сказала она твёрдо. — Ты просто жила не с теми людьми.
Я не сразу поверила, но пошла дальше, потому что идти назад было уже некуда. Я смирилась с одиночеством, перестала ждать, перестала мечтать, научилась жить без ожиданий, и именно в этом состоянии внутренней тишины в моей жизни появился Джек.
Он не задавал лишних вопросов, не пытался меня исправить, не смотрел на меня как на проект, который нужно довести до результата. Он просто был рядом, спокойный, надёжный, тёплый.
— Мне не важно, что было раньше, — сказал он однажды. — Я выбираю тебя такой, какая ты есть. И если в нашей жизни не будет детей, значит, у нас будет что-то другое. Но ты мне уже достаточно.
С этими словами внутри меня что-то начало заживать. Мы поженились тихо, без лишнего шума, купили маленькую квартиру, взяли бездомного кота, и я впервые за много лет просыпалась без страха, без ощущения, что меня оценивают.
Прошли годы, и жизнь, словно решив, что я достаточно настрадалась, подарила мне то, о чём я перестала мечтать. У нас родились дети, шумные, живые, настоящие, и я смотрела на них с благодарностью, не задавая больше вопросов, почему так поздно и через столько боли.
Когда я случайно встретила Маргарет, она смотрела на меня с недоверием и усталостью, и в её голосе больше не было той уверенности, что когда-то ломала меня.
— Ты хорошо выглядишь, — сказала она.
— Спасибо, — ответила я спокойно.
— У Марка всё сложно, — пробормотала она. — Третья жена… и всё никак.
Я не чувствовала злорадства, только странное облегчение, словно окончательно закрыла дверь, которая давно перестала быть моей.
Я ушла, не оглядываясь, зная, что теперь моя жизнь принадлежит мне, и в ней больше нет места боли, которая когда-то казалась вечной.
