На свадьбе сын оскорбил свою мать, назвав её «ничтожеством» и нищенкой, и приказал уйти. Но она взяла микрофон и произнесла речь…
Людмила Сергеевна стояла в дверях, приоткрыв их ровно настолько, чтобы не мешать, но и не пропустить важный момент. Она смотрела на сына тем взглядом, в котором смешались материнская гордость, нежность и что-то почти священное. Санька перед зеркалом в легком костюме с бабочкой, которую ему помогали завязать друзья, выглядел как герой из кино ухоженный, красивый, уверенный. Но внутри у Людмилы что-то сжалось от боли: казалось, она здесь лишняя, будто её и не существовало в этой жизни, будто никто её не звал.
Она поправила подол старого платья, мысленно примеряя новый жакет, купленный специально к завтрашнему дню ведь она уже решила, что пойдёт на свадьбу, даже без приглашения. Но едва она сделала шаг вперёд, Санька, словно почувствовав её взгляд, обернулся, и его лицо изменилось. Он подошёл, закрыл дверь и остался в комнате.
«Мам, нам надо поговорить», сказал он спокойно, но твёрдо.
Людмила выпрямилась. Сердце застучало так, что вот-вот выскочит.
«Конечно, сынок. Я купила те туфли, помнишь, которые показывала? И ещё»
«Мам, перебил он. Я не хочу, чтобы ты завтра приходила».
Людмила застыла. Сначала даже не поняла смысла сказанного, будто разум не пускал боль в сердце.
«Почему?..» дрогнул её голос.
«Потому что это свадьба. Потому что там будут люди. Потому что ты выглядишь ну не очень. И твоя работа Мам, пойми, я не хочу, чтобы думали, что я из какого-то отстойника».
Его слова упали, как ледяной дождь. Людмила попыталась перебить:
«Я записалась к стилисту, сделаю причёску, маникюр У меня есть платье, скромное, но»
«Не надо, снова перебил он. Не усугубляй. Ты всё равно будешь выделяться. Пожалуйста. Просто не приходи».
Он ушёл, не дожидаясь ответа. Людмила осталась одна в полумраке комнаты. Тишина обволакивала её, как вата. Даже дыхание, даже тиканье часов всё стало приглушённым.
Она долго сидела неподвижно. Потом, словно подтолкнутая чем-то изнутри, встала, достала с антресоли старую пыльную коробку, открыла её и вынула альбом. Он пах газетной бумагой, клеем и забытыми днями.
На первой странице пожелтевшая фотография: девочка в помятом платье стоит рядом с женщиной, держащей бутылку. Людмила помнила тот день мать орала на фотографа, потом на неё, потом на прохожих. Через месяц её лишили родительских прав. Так Людмила оказалась в детдоме.
Страница за страницей били её, как удары. Групповое фото: дети в одинаковой одежде, без улыбок. Воспитательница с суровым лицом. Тогда она впервые поняла, что значит быть ненужной. Её били, наказывали, оставляли без ужина. Но она не плакала. Плачут только слабые. А слабых не жалеют.
Следующий раздел юность. После выпуска она работала официанткой в придорожной забегаловке. Тяжело, но уже не страшно. Она обрела свободу и это окрыляло. Стала опрятной, начала подбирать одежду, шить юбки из дешёвых тканей, завивать волосы по-старинке. По ночам училась ходить на каблуках просто чтобы почувствовать себя красивой.
Потом случай. В кафе поднялся шум. Она нечаянно пролила томатный сок на клиента. Паника, крики, управляющий требовал объяснений. Она пыталась оправдаться, но все злились. И тут Виктор высокий, спокойный, в светлой рубашке вдруг улыбнулся и сказал:
«Да ладно, сок же. Нечаянность. Дайте девушке работать спокойно».
Людмила остолбенела. Никто с ней так не разговаривал. Руки дрожали, когда она брала ключи.
На следующий день он принёс цветы. Просто поставил на стойку и сказал: «Хочу пригласить тебя на кофе. Без подтекста». Улыбался так, что она впервые за много лет почувствовала себя не «официанткой из детдома», а женщиной.
Они сидели на скамейке в парке, пили кофе из пластиковых стаканчиков. Он рассказывал о книгах, путешествиях. Она о детдоме, мечтах, о ночах, когда во сне у неё была семья.
Когда он взял её за руку, она не поверила. Мир будто перевернулся: в этом прикосновении было больше нежности, чем за всю её жизнь. С тех пор она ждала его. И каждый раз, когда он появлялся в той же рубашке, с теми же глазами она забывала, что такое боль. Ей было стыдно за свою бедность, но он будто не замечал. Говорил: «Ты красивая. Просто будь собой».
И она верила.
То лето было удивительно тёплым и долгим. Людмила потом вспоминала его как самый светлый отрезок жизни главу, написанную любовью и надеждой. С Виктором они ездили на речку, гуляли в лесу, часами болтали в кафешках. Он познакомил её с друзьями умными, весёлыми, образованными. Сначала ей было неловко, будто она лишняя, но Виктор сжимал её руку под столом и это придавало сил.
Они смотрели закаты на крыше дома, пили чай из термоса, закутавшись в плед. Виктор мечтал работать в международной компании, но говорил, что не хочет навсегда уезжать из страны. Людмила слушала, затаив дыхание, запоминая каждое слово, потому что чувствовала: всё это так хрупко.
Однажды он спросил её шутя, но с какой-то серьёзностью как она отнесётся к свадьбе. Она засмеялась, пряча смущение, и отвела взгляд. Но внутри вспыхнуло: да, да, тысячу раз да. Просто боялась сказать вслух боялась спугнуть сказку.
Но сказку спугнули другие.
Они сидели в том самом кафе, где Людмила когда-то работала, когда всё началось. За соседним столиком громко засмеялись, потом хлопок, и коктейль полетел ей в лицо. Жидкость заструилась по щекам и платью. Виктор вскочил, но было поздно.
За соседним столиком сидела его двоюродная сестра. Она смотрела с презрением, как будто только что раздавила что-то грязное под каблуком. «Ты всерьёз думал, что я позволю тебе жениться на официантке из задрипанного кафе?» сказала она, обращаясь к Виктору, которого Людмила впервые видела таким растерянным. Он пытался возразить, но сестра продолжала: «Подумай о семье, о репутации, о будущем ребёнка!»
Виктор молчал.
Людмила встала, не чувствуя ног. Протёрла лицо салфеткой, аккуратно, как будто приводила себя в порядок на автомате. Она не плакала. Плачут только слабые. А слабых не жалеют.
Она вышла из кафе и больше никогда его не видела.
Через два месяца узнала, что беременна.
Теперь, листая альбом, Людмила касалась пальцем той самой фотографии где Виктор сидит на скамейке, склонив голову к её плечу, а она смотрит на него так, будто он весь её мир.
Именно туда она провела пальцем вниз, к краю страницы, и вывела тонким почерком: *«Саня, тебе 25. А мне 48. Я родила тебя одна. Я кормила тебя манной кашей, разведённой водой. Я штопала твои колготки и плакала, когда ты кашлял ночью. Я любила тебя больше, чем себя. И сейчас люблю. Даже когда ты сказал, что я ничтожество».*
На свадьбе сын оскорбил свою мать, назвав её «ничтожеством» и нищенкой, и приказал уйти. Но она взяла микрофон и произнесла речь:
У меня нет красивых слов. У меня нет дорогого платья. Но у меня есть это, она достала из сумки потрёпанную тетрадь. Здесь каждая запись про тебя, Саня. Про первую болячку, первый день в садике, про ночь, когда ты вскочил с криком: «Мам, мне приснился страшный сон!» Я несла тебя на руках, хотя у меня болела спина. Я училась в институте заочно, работала в три смены, чтобы купить тебе велосипед. Я не просила ни у кого помощи. Я хотела, чтобы ты был счастлив. Больше ничего.
Она сделала паузу, оглядывая зал.
Если вы думаете, что я стыжусь себя вы ошибаетесь. Я стыжусь только одного: что воспитала сына, который стыдится меня.
Она поставила микрофон на стойку и медленно пошла к выходу.
У дверей остановилась. Обернулась.
Я всё равно приду на твою следующую свадьбу, Саня. Если будет. Потому что я твоя мать. А мать не выбирают. Мать остаётся.
