“Ты бедная и всегда будешь жить в съемной квартире”, говорила свекровь. А теперь она снимает комнату в моем замке.
“А шторы можно поменять?” голос Алевтины Ивановны за спиной был таким же густым и тяжелым, как бархат на окнах, который ей так не нравился. “Этот цвет давит. Делает комнату мрачной”.
Ксения медленно обернулась. Она сама выбирала эту ткань плотный, винно-красный бархат, идеально сочетавшийся со светлыми стенами и антикварным комодом. Это была ее маленькая победа.
“Вам не нравится?”
“Ну что ты, дочка. Дареному коню, как говорится Просто высказываю свое мнение. Разве я не имею права на собственное мнение в доме родного сына?”
Ксения смотрела на свекровь. Та стояла, скрестив тонкие руки на груди, и с легким отвращением осматривала комнату.
Свою комнату. Ту самую, которую Ксения с мужем отвели ей в их новом доме. В их “замке”, как в шутку называл его Дима, глядя на башни, о которых Ксения мечтала с детства.
“Конечно, имеете, Алевтина Ивановна”.
“Вот и хорошо. А то я уже думала, что за право дышать здесь тоже придется отчитываться”.
Двадцать лет. Прошло двадцать лет, а ничего не изменилось. Только декорации стали другими.
Раньше была съемная “однушка” с цветочками на обоях, теперь просторный дом, каждый метр которого был результатом их с Димой труда.
“Я просто хочу немного уюта”, добавила она, проведя пальцем по полированной поверхности комода. “Пыль. Надо бы вытереть. Хотя тебе не привыкать. Вы же с Димой столько лет по чужим углам скитались”.
Ксения почувствовала, как внутри что-то сжалось. Это не было больно. Это было знакомо. Как фантомная боль в давно ампутированной конечности.
Она помнила.
Помнила тот день, когда они с Димой только переехали в свою первую квартиру. Маленькую, на окраине, с подтекающим краном и скрипучим паркетом. Они были счастливы до дрожи.
А потом пришла она. Окинула взглядом их скромное жилье, сжала губы и вынесла приговор, глядя не на сына, а прямо на Ксению.
“Ты бедная и всегда будешь тянуть его за собой на дно. Запомни мои слова: своего у тебя не будет ничего и никогда”.
Ксения тогда промолчала. Что она могла ответить? Двадцатилетняя девушка, влюбленная и уверенная, что любовь все победит.
И победила. Только стоило это двадцати лет ее жизни. Двадцати лет упорной работы, бессонных ночей, двух обручальных колец, заложенных в банк, и одного рискованного IT-проекта, который в итоге выстрелил так, что они смогли позволить себе все.
А Алевтина Ивановна за эти годы потеряла все. Сначала мужа, а потом и просторную квартиру в центре вложила деньги в аферу, которую посоветовала “очень статусная дама”.
Жажда легких денег и статуса оставила ее ни с чем.
“Дима говорит, вы отдали мне лучшую гостевую комнату”, свекровь подошла к окну. “С видом на сад. Наверное, чтобы я видела, как ты там с розами копаешься, и не забывала о своем месте”.
“Наше место теперь здесь”, твердо сказала Ксения. “И ваше тоже”.
“Мое место, дочка, было в моей квартире”, отрезала Алевтина Ивановна. “А это временное пристанище. Щедрый жест. Чтобы все видели, какая у моего сына добрая жена. Незлопамятная”.
Она обернулась, и в ее глазах Ксения увидела то же самое, что и двадцать лет назад. Холодную, ядовитую ненависть.
“Главное, чтобы твой замок не оказался карточным, Ксения. Падать с такой высоты будет очень больно”.
Вечером за ужином свекровь снова вернулась к теме штор. Она сделала это изящно, обращаясь исключительно к Диме.
“Димочка, я тут подумала У тебя теперь такой статус, своя компания. К вам же, наверное, приходят партнеры. Дом должен соответствовать. А эти темные комнаты производят гнетущее впечатление”.
Ксения поставила на стол салат. Руки не дрожали. Она научилась этому давно.
“Мама, нам нравится”, мягко сказал Дима. “Ксюша сама все выбирала, у нее отличный вкус”.
“У Ксюши практичный вкус”, сразу откликнулась свекровь, одарив невестку снисходительной улыбкой. “Она привыкла, чтобы было немарко и на века. Это хорошая черта для бедных времен.
Но сейчас сейчас можно позволить себе немного легкости. Света. У меня есть знакомая, прекрасная декоратор. Она могла бы просто дать пару советов”.
Ксения почувствовала, что ее загнали в угол. Откажешь значит, упряма и не хочешь добра для дома. Согласишься выйдет, что признаешь собственный вкус ничтожным.
“Я подумаю над этим”, ровно ответила она.
“Думать тут не о чем, дочка. Тут надо действовать, пока дом не пропитался этой мещанской основательностью”.
На следующий день Ксения зашла на кухню и замерла. Все ее баночки со специями, которые она годами собирала по всему миру и расставляла в удобном для себя порядке, были сдвинуты в угол. А на их месте красовался сервиз Алевтины Ивановны единственное, что та забрала из прошлой жизни.
“Я просто немного прибрала”, появилась свекровь за ее спиной. “А то у тебя все как-то хаотично. Мужчина должен приходить в дом, где царит порядок. Это его успокаивает”.
Ксения молча взяла свои специи и стала возвращать их на место.
“Не надо было, я бы сама”.
“Конечно, сама”, вздохнула Алевтина Ивановна. “Ты всегда все сама. Сильная женщина. Только вот из-за таких сильных женщин мужчины и становятся слабыми. Ты тянула все на себе, вот Дима и привык. А ему надо было с самого начала дать почувствовать себя главным”.
Это был удар ниже пояса.
Все годы, когда она работала программистом рядом с мужем, когда писала код ночами, поддерживала его после провалов, искала инвесторов для их первого проекта все это перечеркивалось одной фразой.
Оказывается, она делала его слабым.
Вечером она попыталась поговорить с Димой. Он выслушал ее, обнял.
“Ксюш, ну что ты? Она пожилой человек, потеряла все. Ей нужно чувствовать себя нужной. Она пытается помочь, как умеет. Неужели тебе так важны эти баночки?”
“Дело не в баночках, Дима! Дело в том, что она обесценивает все, что я делаю. Все, что я есть!”
“Она просто тебя не знает”, сказал он примирительно. “Дай ей время. Она увидит,
