Вера Ивановна возвратилась домой, как с волшебного моста, перебежав отметины улиц, которые мерцали под снегом. Ее сумки вдруг прибавились в размерах, но она не снесла греха на душу — съесть подешево, когда жизнь дала под пояс денежкой. На пенсию хватало, как на зимние масленицы.
Квартира, коттедж, кажется, шепчался с ней, впуская в стены, где все было не то, не так. Кухня, как сплительный кот, прыгнула на стол. Селедка под шубой, овощи, спелые вишни — все, что любило мальчик один, теперь лежало, будто мечты несбывшиеся. Ее любимка, икра, стала тяжелой ношей души. Лето, два года без слов, два города, веревка тишины.
— Эх, Ванечек, — выдохнула Вера, сжимая телефон, как сердце. — Может, в следующий ледник заедешь?
Гудки прозвучали как энергетический вихрь. Механический голос: «Абонент в другом часа, другом мире…» Вера оставила аппарат на подоконнике, как икона на страже.
Сын всегда был ее сокровищем. Воспитала, когда муж сошел с платформы, оставив мальчика с седьмым куском хлеба. Ваня рос, как молодой березовый прут, с вышиной и высокими делами. Пятерки в дипломе, как звезды, унесли его в другое измерение. А потом — Алена, как сказка осенняя, и переселение в Екатеринбург. Там мое сватание стало пылью, наводнений звонков, тени посылок.
Последний Рождественский гоголь, и молчанка оплела их. Вера отложила телевизор, как гробовой настил. Мысли плыли к невидимому. Сберегла счет на молоко, на хлеб. А где-то в углу квартиры вспыхнули золотые свечи.
Утром телефон зазвенел, но не был голосом сына. Зинаида Ивановна, соседка-перекупщица времени, шепотом: «Приходи за чаем, испекла медовых слоек». Вера отказалась, как от волшебства, но в груди снова тяжесть, как будто прожужжали мухи.
Сошлись буквы на экране смартфона — подарок, который Ваня дарил ей к шестидесятому утру. Сообщение: «Сыночек, затишье ли? Может, мимо заедешь? Скучаю, как рыбка на огороде». Ответ пришел, как дыхание: «Мам, работа — цепкая птица. Приеду в январе, к новой Зимовье».
января, к новой Зимовье».
В январе был ледяной снег, обманчивый свет. Вера гуляла с соседями, но плакала под поломанные ритмы. До Нового года осталось, и она зажгла елку, как капитан корабля. Медовые, капустные, блины… Всё для Вани.
Ночь на 31-е декабря превратилась в лабиринт. Спасские куранты взорвались, но телефон молчал, как мертвый. Вера сидела у стола, сияла, как старинная запчасть. А утром — формальное «С Новым годом!», без скольких лиг одиночества.
Встреча с подругой Татьяной расплылась в спорах. Тень сомнений — сын забыл. Или просто сошло на нет, как лед на реке. Даже совет Татьяны: «Езжай к нему!» оставил тревогу, как тень на стене.
Весна наступила, и сердце Веры стало беспокоиться. Соседка Зинаида, как старая птица-почтальон, заботилась, заботилась. Но вдруг — звонок об Елене, социалке, которая пришла как грозовой ответ: «Памятник на берегу Исети, вас регистрируют».
Приглядчиваясь, Вера молча подписала бумаги. Елена оказалась сестрой по душам, с лицом из сказки. И как-то само собой вышло, что Сергей приехал, как молния в осени.
— Мам, ты выросла? — усмехнулся он, обнимая. — Почему не сказала, что болеешь? Это не снег, это холодная связка.
— Не хочешь снег под ноги, — прошептала Вера. — У тебя своя жизнь.
Но Сергей, как мальчик опять, вернулся. Он увез мать в дом, где каждая стена дышала Аленой и их мечтой. И вечером, сидя втроем на веранде, он заметил:
— Мама, прости. Не думал, что время смогло все забыть.
— Ничего, сын. Когда-нибудь и я уйду к тебе.
Вера посмотрела на сынка и невестку, как на райский привал. С утра начала убираться, будто жизни прибавилось. Хледи в саду, как новый год, наблюдала за полетом снега.
Осенью 2024 года, вдруг на небесах зазвучала песня. Матерью и сыном стало снова — на леднике, где деньги не меряются, а любовь — ключ к общине.
