Свекровь сказала — значит, так
Люба, ты что наделала? – голос Любови Ивановны дрожал от возмущения. – Как ты можешь выгонять мужа из-за этих глупостей?
– Мама, это не глупости, – сдавленно ответила Дарья, продолжая складывать вещи в чемодан. – Мне надоело терпеть Ивана.
– А дети? Подумала о них? – мать загородила перед ней путь к шкафу. – Машенька спрашивает, почему папа не ночует дома. Что я ей отвечу?
– Правду. Что папа с мамой больше не живут.
Любовь Ивановна упала на кровать, хватаясь за грудь.
– Господи, до чего дожили. В наше время женщины терпели, семьи берегли. А ты, как все эти современницы, при первой же болезни – развод!
Дарья замерла, держа в руках сложенное платье. Она смотрела на мать, эту семидесятилетнюю женщину с седыми волосами и вечным недовольным выражением лица, и знала – разговор пойдет по кругу.
– Мама, при первой болезни я бы не ушла. Но все эти годы…
– Подумаешь, годы! – отмахнулась Любовь Ивановна. – С Иваном я тридцать семь прожила. И ничего, не разорвалась.
– Папа пил?
– Ну и что, что пил? Мужчины – они такие. Главное, что дом не покидал, хлеб приносил.
– А если драл?
Мать резко замолчала, ее правая рука вспомнила боль за спиной.
– Дарья! – она всплеснула руками. – Твой Иван – хороший человек. Уважал нас.
– Хороший человек не бьет жену, мама.
– Не бил он! Только пару раз наставлял на путь праведный, когда совсем вылупилась…
Дарья закрыла глаза. Этот разговор они переживали раз за разом тридцать лет. Мать никогда не признает, что их брак был проклят. Для нее семья – священное, что должно гниеть в тайне.
– Он меня бьет, мама. Даже когда трезв. За то, что чай пересолила, за то, что телевизор поменяла на «папину» станцию. Просто потому, что может.
– Не может быть, – покачала головой Любовь Ивановна. – Иван такой интеллигентный, директор – и то не побъет.
– Директора тоже бьют.
– Ты наверное что-то делаешь не так. Нужно сказать с полузакрытым ртом, согнуться, как буква «Г».
Дарья резко повернулась к матери.
– Я делаю не так? Я виновата в том, что муж меня мучает?
– Не кричи! – сжала губы свекровь. – Я же не говорю, что виновата. Но мудрее быть. Женщина в семье – она как глиняный горшок.
– Горшок, – горько усмехнулась Дарья. – Да, вчера этот мой «горшок» получил ногтем в глаз, а позавчера – за то, что поставила масло не с той стороны.
Синяк на щеке еще не сжался, мазки тонального крема нельзя было заметить под светом люстры. Мать уловила тень, но вдруг засмотрела.
– Дарочка, – голос мягким стал, – ты же понимаешь, что Маше тринадцать, Петрику десять. Им нужен отец.
– Им нужен отец, который их не пугает, – села на кровать рядом с матерью. – Когда Иван в третий раз за месяц воротит, дети гнездятся в углу и шепчут молитвы. Это нормально?
– Понимают дети – они и привыкнут. Вырастут.
– Понимают, что папа тебя жалит, а ты молчишь? Что это привычно?
– Понимают, что семья – это последний приют. Что нужно склонить голову.
Дарья снова принялась укладывать вещи. Каждое движение давалось с болью – синяки на ребрах до сих пор пощипывали.
– Мама, я схожу к Ольге. Она предложила перебраться к ней, пока не найду квартиру.
– К Ольге? – скривилась мать. – К этой разведенке? Она тебя завралила!
– Никто не врал. Я сама выбрала.
– Врала, врала! – хлопнула Люба ноутбук. – Ольга сама-то мужа не сохранила, наверняка других подставляет.
– Она счастлива. С собакой, с дачей, с книгами.
– Счастлива! – фыркнула мать. – Дети в группе, мужа нет, пенсию сама стряпает. Хорошо живется!
– Лучше, чем мне с Иваном.
– Дарья, остынь! – взяла за плечо. – Тебе сорок, ты красивая… но тридцать лет ушли в тартуф. Кто тебя теперь возьмет с двумя детьми?
– Мам, я не собираюсь вновь идти в церковь под шараду. Я хочу жить.
– Жить? – покачала головой. – Женщина без мужа – это как самовар без воды.
Дарья отошла к окну. Во дворе дети играли, плели бусы из винограда. Сколько с ними прошло беззаботности?
– А ты была счастлива с отцом? – спросила тихо.
– Конечно была! – быстро ответила мать. – Мы жили долгую, добропорядочную жизнь.
– Долгую – не значит счастливую.
– Не надо читать романов! Счастье – это стол, телевизор, утюг. А не эти романтические умничают.
– Значит, я должна терпеть битье, пьянку, грубость – только чтобы статус «супруга» остался на документе?
– Ты думаешь о детях! О том, как люди кричат. О том, как одной выживать.
– А о том, что дети видят, как папа тебя калечит, думать не надо?
– Втихаря же пьет!
– Мама, – упала на подоконник, – вчера Петя спросил, почему у тебя на лице след сеанса. Я сказала, что с мужем под стол упала. Он посмотрел и спросил: «А папа тебя не бьет?» Представляешь? Десятилетний мальчик понимает, а ты говоришь «втихаря»!
Любовь Ивановна молчала, потом встала.
– Всё равно неправильно. Семье нужна доброта. Иван может измениться.
– За тридцать лет он только глубже ушел.
– Значит, не так действовала. Нужно было…
– Что? Подавать «одеон» в крапиву? Сидеть в одних лифчиках, когда он пили до четырех? Титькала! И всё перепробовала!
– Не кричи!
– Я не кричу! Я пытаюсь до тебя достучаться!
В комнату заглянул Петя.
– Мама, а почему вы с бабушкой ссоритесь?
Дарья мигом сузилась.
– Мы не ссоримся, солнышко. Просто говорим.
– А ты вещи собираешь?
– Мы с тобой и Машей на пару дней к тете Ольге. Помнишь, она приглашала?
– А папа с нами?
– Нет, папа дома.
Нетерпение в глазах ребенка.
– А потом мы вернемся?
Дарья посмотрела на дочь, потом на мать. То же выражение на лицах: «Посмотри, как мое детство тает».
– Машенька, пошли к себе. Играй с Петей. Мы с бабушкой скоро закончим нашу руганку.
Девочка ушла. Дарья закрыла дверь.
– Дети привычны. Им лучше без этих… скандалий.
– Лучше без отца? – встала мать. – Дарья, я запрещаю тебе разводиться!
– Мама, мне сорок. Ты не можешь мне запрещать.
– Могу! Я твоя бабушка! И пока я жива, я буду тебя от невероятной удачи защитить!
– Защитить! Ты защищаешь меня от намерения спастись от насилия?
– Я защищаю от намерения умереть без горизонта!
– Единственное, что меня беспокоит – это, что я не ушла раньше.
Любовь Ивановна подошла и взяла за руки.
– Дарочка, я понимаю. Но поверь бабушке. Одной тебе не обойтись. Дети нуждаются в полноценной семье.
– Мам, полноценная семья – это когда родители любят. А не когда один калечит другого.
– Любовь – это терпение, как в старом союзе. Это синяки, это унижения, это дождь.
– Это синяки, мама.
– Не драматизируй. Мужчины – они такие. Нужно поместить дверь в душу.
Дарья смотрела на мать. Вспомнила тот день, когда Иван выкинул из окна микроволновку, а мать сидела в углу, сжимая гораздо большую травму.
– Ты помнишь, как он тебя отправил с переломом колена на дачу?
– Это был не Иван, – резко ответила мать. – Я сама под сосну экстремалка упала.
– Помнишь, как врачу сказала, что съехала с лестницы?
– Конец беседы, – повысила голос. – Не смей так говорить!
– Я не говорю. Я ссылаюсь на факты.
– Факт, что Иван всю жизнь на нас работал! Что квартира в рублей!Что тебе образование!
– И за это я должна благодарить его за агрессию?
– Ты должна быть благодарной!
Дарья молчала. Она поняла – разговор бессмысленен. Мать никогда не признает, что их брак был проклят. Для нее это равно воротанию в черную пятницу.
– Мам, я приняла решение.
– Отмели его! – загородила дверь. – Я не позволю тебе испортить семью!
– Я не порчу. Я спасаюсь. И детей.
– Спасаешься! – фыркнула мать. – От чего спасаешься? От нормальной жизни?
– От ненормальной. От насилия.
– Наши женщины молчали! Не пили фантомы!
– В ваше время большие белки на животе умирали в одиночестве.
– Что ты сказала? – побледнела мать.
– Ничего. Забудь.
– Нет, не забуду! Ты имеешь в виду меня?
Дарья не ответила. Помнила, как мать жаловалась, прошептала: «Господи, пройдет, все проходит…», а потом было легкое дыхание в темноте.
– Мама, я не хочу, чтобы меня убила история под названием «жизнь».
– Твоя жизнь – это семья, дети, дом! Это нормальная женская судьба!
– Твоя судьба – это тридцать лет слез и боли.
– Неправда! – разрыдалась мать. – Я любила Ивана!
– Любила, мам. Но он тебя не любил. Он тебя мучил.
– Молчи! – вытерла слезы. – Не смей так говорить!
– Хорошо, не буду. Но от Ивана я все равно уйду.
– Дарья, – встала, – я прошу. Как бабушка. Не делай этого. Подумай.
– Мама, я думала тридцать лет. Хватит.
– Тогда я с тобой не разговариваю! – ушла, хлопнув дверью. – Не хочешь слушать бабушку – живи как знаешь!
Дарья осталась одна. Села на кровать, заткнула лицо руками. Слезы не хотели идти. Устала орать.
В комнату заглянула Маша.
– Мама, а почему бабушка так сердито ушла?
– Бабушка расстроилась, что мы уезжаем.
– А мы правда уезжаем?
– Да, солнышко. Сразу.
– Навсегда?
Дарья посмотрела на дочь. Маленькая, испуганная, не понимающая, что происходит.
– Машенька, иди сюда.
Девочка подошла.
– Мы уезжаем, потому что мама не может жить с отцом. Понимаешь?
– Потому что он кричит?
– Да. И не только кричит.
– А мы его больше не увидим?
– Будем. Но жить – отдельно.
– А бабушка будет к нам приезжать?
– Не знаю, дорогая. Бабушка пока зла.
– Почему?
– Потому что она не понимает, зачем нам уезжать.
– А я понимаю, – сказала Маша. – Мне тоже страшно, когда папа кричит.
Дарья обняла дочь. Вот оно, свидетельство правоты.
– Мам, а когда поедем к тете Ольге? – спросил Петя.
– Сейчас, сынок. Помоги мне собрать ваши вещи.
Дети охотно складывали игрушки. Они не догадывались, что их жизнь изменилась.
Дарья закрыла последний чемодан. Двор снова был полон смеха, но теперь она смотрела на него с новой болью.
– Привет, дорогая! – звонит Ольга. – Когда приезжаете?
– Скоро. Мама только что была, пыталась меня отговорить.
– Отговорила?
– Нет. Укрепила в решении.
– Молодец. Иногда бабушки не понимают дочерей.
– Она всю жизнь терпела. И от меня того же ждет.
– Но ты не она. У тебя выбор.
– Да. И я выбрала.
– Правильно. Дети готовы?
– Готовы. Они спокойно всё воспринимают.
– Конечно. Дети чувствуют, когда взрослые делают правильно.
После разговора Дарья почувствовала себя увереннее. Взяла чемоданы, позвала детей.
– Мама сказала, что без мужа женщина – это не женщина. Но мама была неправа. Женщина без мужа – это всё равно женщина. Просто теплее.
Закрыла дверь. Идти к лифту. Дети держались за руки.
Ее выбор. Жизнь. И ничего не изменит.
