День свадьбы. Не запиши – память сотрётся, а урок этот должен остаться.
Всю жизнь мечтал о свадьбе, где мама гордилась бы, глядя с небес. Представлял алые пионы (розы – то ли не по-нашему, то ли дорого), струнный квартет, гомон счастливой толпы родни. Но не ждал осуждения. Не гадал, что мою любовь осудят при всех. И уж точно не думал, что больнее ранит не чужая тётя, а новая теща.
Но, видно, с начала надо.
Зов Екатерина Соколова. Мамы не стало, когда мне девять стукнуло. Помню, как она на кухне оладьи пекла, смеялась, что я сироп в сумочку её пролил. А через месяцы – её не стало.
Рак груди – слово страшное, детским умом не понять. Знаю лишь: мама таяла, слабела, пока вовсе не исчезла.
Папа, Иван Степанович, пытался. Изо всех сил. Но горе превратило его в тень. Долгие дни мы жили рядом, как планеты, язык забывшие.
Потом появилась Наталья Петровна. Преподавала мне фортепиано. Сначала задерживалась после уроков – с домашкой помогала. Потом стала ужин варить, раз в неделю. А там – и вовсе вошла в нашу жизнь плотно.
Ни разу не требовала звать её мамой. Боялась лишнего. Запомнилось: ночью школьный проект на столе оставил, она поправила, пока спал. Утром: “Извини. Знаю, не мать тебе. Просто не хотела, чтоб двойку схлопотал”.
Такая вот она была. Наталья Петровна. Тихая. Добрая. Себя забывала для других.
И папа мой, медленно, больно, снова улыбнулся. Я улыбнулся.
В пятнадцать лет он ей в нашем дворе предложение сделал. Она, как девочка, разрешения моего спрашивала, слёзы счастья утирая. С той минуты она стала мне как мать, а я ей – как сын родной.
Пропускаю десять лет. Встретил любовь – Дмитрий. В универе, на субботнике в приюте для собак. Носки разные, кофе – лишь бы сварить, но сердце… Сердце, способное до двух ночи словами прогонять все страхи.
Говорил, мать его, Людмила Игоревна, “человек традиционных взглядов”. Знал бы я: это значит – всё должно быть по её уставу.
Холодна была со мной. Вежлива – будто ледком покрыта. Думал, просто не умеет тепло выразить. А к свадьбе понял: дело в другом.
Наталью Петровну терпеть не могла.
Ревность? Ей мнилось, что почтить мачеху – значит родную мать предать. Но я знал своё.
Под руку по алею меня поведут двое: папа – справа, Наталья Петровна – слева.
“Она заслужила”, – Дмитрию сказал. – “Она меня растила. Была рядом”.
Кивнул он: “Так тому и быть”.
Утро свадьбы – нервы колом. Платье сидит безупречно. Небо ясное. Цветочная арка – точь-в-точь, как грезилось. Наталья Петровна готовила меня, нервно разглаживая ткань платья дрожащей рукой.
“Весь в неё, маму свою”, – проговорила тихонько.
Кивнул. Знаю, о ком.
Её руки сжал. “Ты мне как мать была, Наталья Петровна. Понимаешь? Во всём. Не дай никому сомневаться”.
Поцеловала в лоб, глаза влажные: “Люблю тебя, Катюша. Что б ни случилось – горжусь тобой”.
Заиграла музыка. Мы вышли, трое навстречу судьбе. Люди оглянулись, улыбнулись. Наталья Петровна голову чуть склонила, но я руку сжал. *Гордо иди*, – мысленно послал ей.
Дмитрий, завидев меня, весь просветлел. Идеал.
Пока…
Пока его мать не поднялась.
Встала не как за платочком или подолом поправиться. Поднялась, словно судья приговор оглашать.
“Простите”, – на весь зал голос Людмилы Игоревны. – “Прежде чем продолжить, требуется нечто прояснить”.
Шёпот пронёсся. Священник умолк. Дмитрий нахмурился.
Людмила Игоревна шагнула вперёд, рукой на Наталью Петровну указав.
“Этой даме”, – прозвучало громко, – “не место вести невесту по алею. Она не мать. Не кровь. Честно сказать – плевок в лицо всем настоящим матерям”.
Дыхание спёрло. Ноги в пол вросли.
Её голос крепчал: “Брак – святое. Семья – святое. Если хотим крепкий дом построить, начинать надо с правды и почитания. Почитания усопших. Уважения к настоящим родителям”.
Рука Натальи Петровны выскользнула из моей. Взглянул на неё – слёзы на глазах, лицо белое как мел.
Дмитрий остолбенел: “Мама, ты что?..
Потом я твёрдо заступился за Екатерину и Наталью Петровну, заставив мать замолчать, а вечером, когда гости разошлись, я обнял жену и понял: семья — это люди, которые хранят твоё сердце, даже если не носят твоей фамилии.
