Моросящий дождь стекал по стеклянной крыше особняка олигарха, стоявшего под Москвой, у реки Истра. Внутри Юлиан Васильев стоял у камина, пил чёрный кофе и смотрел на пляшущие языки пламени. Тишина была ему привычна – она царилала даже в таких просторных хоромах. Успех принёс деньги, но не покой.
Гулкий стук раздался в холле. Юлиан нахмурился. Никого не ждал. Прислуга была в отгуле, гости – редкость. Поставив чашку, он направился к входу и распахнул тяжёлую дверь.
На пороге стояла насквозь промокшая женщина. На руках она держала девочку лет двух. Одежда её была поношенной, глаза пустыми от усталости. Малышка молча и испуганно вцепилась в свитер матери.
«Простите за беспокойство, барин, — дрожащим голосом произнесла женщина женщина. — Не ела два дня… Подмету полы, хоть немного еды для меня и доченьки…»
Юлиан окаменел. Сердце сжалось – не от жалости, а от узнавания. «Любовь?» — выдохнул он. Женщина подняла взгляд, губы её дрогнули от неверия.
«Юлиан?»
Время сплющилось. Семь лет назад она исчезла. Без предупреждения. Без прощальных слов. Просто растаяла из его жизни. Юлиан попятился, ошеломлённый. Последний раз он видел Любовь Хартину в лёгком красном сарафане, босоногую в саду, хохотавшей, будто мир не причинял ей боли.
А теперь… Она была в лохмотьях. Сердце сдавило в тисках. «Где ты была?»
«Я не за встречей, — голос её прервался. — Еды надо. Ради Бога. Уйду сию минуту».
Он глянул на девочку. Русые кудряшки. Голубые глаза. Материны – один в один.
Голос Юлиана сорвался. «Она… моя?»
Любовь ничего не ответила. Только опустила взгляд. Юлиан отошёл в сторону. «Заходи».
Внутри особняка их обняло тепло. Любовь неловко стояла на полированном мраморном полу, оставляя лужицы дождевой воды, пока Юлиан жестом приказывал повару подать еду.
«Прислугу держишь и теперь?» — тихо спросила она.
«Как видишь. Всё при мне, — ответил Юлиан, не стараясь скрыть лезвие в интонации. — Кроме ответов».
Малышка взяла чашку с клубникой со стола и робко посмотрела на него.
«Спасибо», — прошептала она.
Он едва улыбнулся. «Как зовут?»
«Светлана», — чуть слышно отозвалась Любовь.
Имя ударило в живот. Светлана – так они хотели назвать дочь когда-то. Когда всё ещё было хорошо. Пока не размыло всё прахом. Юлиан медленно опустился в кресло. «Говори. Почему ушла?»
Любовь замешкалась. Потом села напротив, прикрыв Светлану. «Узнала, что жду ребёнка, когда твоя фирма на биржу вышла. Ты по двадцать часов пахал, не спал. Не хотела быть обузой».
«Это моя забота была», — отрезал Юлиан.
«Знаю, — прошептала она, смахивая слезу. — Потом… рак поставили». Сердце Юлиана провалилось. «Вторая стадия. Врачи не знали, выживу ли. Не хотела тебя ставить перед выбором – бизнес или умирающая невеста. Ушла. Родила одна. Химию переносила одна. Выжила».
Он онемел. Злость и горечь гудели внутри. «Ты не верила, что я помогу?» — спросил он наконец.
Глаза Любви наполнились слезами. «Да в себя-то не верила».
Светлана потянула мать за рукав. «Мама, спать хочу».
Юлиан опустился на колени перед ней. «Хочешь полежать в мягкой тёплой кроватке?» Девочка кивнула. Он повернулся к Любови. «На ночь останешься. Гостевую подготовим».
«Не могу я тут оставаться», — быстро ответила она.
«Можешь. И останешься, — твёрдо возразил он. — Ты не чужая. Ты – мать моей дочки». Она застыла. «Ты веришь, твоя она?» Юлиан поднялся. «Доказательств не надо. Вижу. Моя».
В ту ночь, когда Светлана уснула наверху, Юлиан стоял на балконе, вглядываясь в озарённую грозой тучу. К нему подошла Любовь, запахнутая в хала пойдобныйти из гардероба служанки.
«Разрушать твою жизнь — не хотела», — сказала она.
«Не разрушила ты, — ответил он. — Ты вычеркнула саму себя оттуда». Тишина повисла между ними. «Я не за подаянием, — сказала Любовь. — Было уже невмоготу». Юлиан повернулся к ней. «Ты была единственной, кого любил. Ушла, не дав за себя постоять». Слёзы катились по её щекам. «Люблю тебя и сейчас, — прошептала она. — Даже если ненавидишь меня».
Он не ответил. Вместо этого взглянул на окно спальни Светланы. Потом произнёс: «Останься. Хотя бы пока не поймём, что будет дальше».
Серое утро
Дождь монотонно стучал по стеклянному куполу особняка олигарха, спрятанного в подмосковных лесах. Внутри, у камина, стоял Кирилл Волков, потягивая крепкий черный кофе и наблюдая за танцующими языками пламени. Привычная тишина, его вечный спуток, царила даже в этих огромных, пустых залах. Богатство не принесло покоя. Глухой стук в прихожей заставил его нахмуриться. Гости не ждались, прислуга гуляла. Он отставил чашку и распахнул дверь. На пороге стояла промокшая до нитки женщина, прижимавшая к себе девочку лет двух. Одежда бедняжки потерлась до дыр, глаза подернулись усталостью. Девочка молча вцепилась в мамин свитер, смотря на незнакомца любопытными синими глазами. «Простите за беспокойство, барин,» – голос ее дрожал. – «Не ела два дня. Уберу хоть весь дом – лишь бы поесть мне да дочке.» Кирилл остолбенел. Сердце замерло не от жалости, а от потрясения. «Света?» – выдохнул он. Женщина подняла взгляд. Губы ее беззвучно шевельнулись: «Кирилл…?» Годы сплющились в миг. Семь лет назад она испарилась. Без следа. Последний раз он видел Светлану Игнатьеву в солнечном платье, босоногой в саду, смеющейся так, будто горе обошло ее стороной. А теперь – лохмотья. Сердце сжалось комом. «Где ты была?» «Я пришла не встретиться,» – голос сорвался. – «Просто покормить. Прошу. Я уйду.» Он всмотрелся в девочку. Белокурые кудряшки. Синева глаз. Материны глаза. Голос сдавило: «Моя…?» Светланана ответила. Лишь отвернулась. Кирилл шагнул в сторону. «Заходи.» В холоде особняка их окутало тепло. Светлана неловко замерла на мраморном полу, оставляя мокрые следы, а Кирилл жестом призвал повара. «У тебя до сих пор прислуга?» – тихо спросила она. «Разумеется. Все есть,» – ответил он, не скрывая лезвия в голосе. – «Кроме ответов.» Девочка взяла с подноса миску с клубникой, посматривая робко. «Спассибо,» – прошептала она. Он слабо улыбнулся. «Как звать-то?» «Кира,» – тихо проговорила Светлана. Имя ударив под дых. Кира – имя, однажды выбранное ими для дочки. Когда все было хорошо. До того, как все рассыпалось. Кирилл тяжело опустился в кресло. «Говори же. Почему сбежала?» Светлана замешкалась. Потом села напротив, прикрыв Киру. «Узнала, что беременна, как раз в неделю твоего IPO. Дневал и ночевал на работе. Я не хотела для тебя обузой быть.» «Это был мой выбор,» – отрезал Кирилл. «Знаю,» – она смахнула предательскую влагу с глаз. – «А потом… рак поставили.» Сердце Кирилла провалилось. «Вторая стадия. Врачи не знали, выживу ли. Не хотела выбирать меж тобой и умирающей тенью. Ушла. Родила одна. Химию одна прошла. Выжила.» Он онемел. Ярость и горечь бушевали внутри. «Ты мне не доверила? Дай помог бы!» – наконец вырвалось. Слезы залили глаза Светланы. «Себе-то не верила, что выживу.» Кира потянула маму за рукав. «Мама, спать хочу.» Кирилл опустился перед ней на колени. «Хочешь в теплую кроватку?» Девочка кивнула. Он повернулся к Светлане. «На ночь останешься. Гостевую подготовлю.» «Не могу я здесь,» – заторопила Светлана. «Сможешь. И останешься,» – твердо сказал он. – «Ты мне не кто-то. Ты мать моей дочери.» Она застыла. «Значит, веришь?» «Доказательств не нужно,» – поднялся Кирилл. – «Вижу. Она – моя.» Под утро, когда Кира уснула в гостевой, Кирилл стоял на балконе, вглядываясь в грозовые отблески над Москвой. К нему подошла Светлана, запахнувшись в чужой халат. «Разрушать твою жизнь не хотела,» – проговорила она. «Ты ее не разрушила,» – ответил он. – «Себя из нее вырезала.» Тишина легла между ними. «Я не за подачками пришла,» – голос Светланы дрогнул. – «Просто сдала.» Кирилл повернулся к ней. «Ты одна, кого любил. Сбежала, не дав за тебя и биться.» Слезы текли по щекам. «Люблю все равно,» – прошептала она. – «Пусть ненавидишь.» Он промолчал. Лишь глянул на окно, где спала их дочь. И наконец произнес: «Останься. Хотя бы чтоб разобраться, что будет дальше.» Солнечный луч пробился сквозь утреннии тучи, золотя просторы поместья. Впервые за годы Кирилл не чувствовал внутри пустоты. Внизу, на кухне, он колдовал у плиты – зрелище диковинное – жарил глазунью. Аромат сливочного масла и сдобной булки наполнял воздух. Легкий шорох за спиной. В дверях стояла Светлана, держа Киру за руку. Девочка
По старинному парку Маркова имения летели узоры из инея, а на резном крыльце Лиза пыталась поймать язычком хрустальные снежинки, смеясь так звонко, что даже ледяные сосульки на кедрах запели в ответ; Эмилия обняла мою талию, щека ее прильнула к плечу, и я понял, что дом наконец перестал быть склепом из мрамора, превратившись в колыбель, где каждый осколок нашего прошлого склеился в новую жизнь — теплую, несовершенную и навеки нашу.
