Порою мне кажется, что наша беда – следствие лишь дурного выбора. Или же чего-то куда древнее, непостижимого, но всегда тут таящегося, ждущего пробуждения. Мне незачем убеждать тебя в реальности. Я это пережил. Моя семья тоже. И с того дня всё пошло прахом.
Началось с поездки на Байкал. После долгих сборов наняли старую избу меж вековых сосен, у самого глубокого и студеного озера. Хотели отдохнуть. Сбежать от городов, шума, мерцания экранов.
Стояла изба крепко, хоть и ветхая. Две комнатки, печь-буржуйка да чердак, что-то скрипел на ветру. Лес кругом стеной. Днём красота, но ночью… ночью иная тишина. Густая, сырая, будто что-то в себе прячет. Словно деревья дышат. Словно следят.
Первую ночь провели смирно. Дети выбегались, жена Ирина сварила ухи, мы сидели у печи, чокаясь водкой. Но уже на вторую ночь пошли странности.
Сперва – шорох. Точно кто-то волочил что-то по крыльцу. Я с фонарём – никого. Потом заметил садовый стул сдвинут, опрокинут.
«Ветер», – подумалось.
Но ветер следов не оставляет.
Нашли их утром: крохотные босые отпечатки вокруг сруба. Не наши. Дети не выходили, спали. Не звериные. Похожи на… человечьи. Но кривые. Пальцы словно длиннее обычного.
Я показал жене. Она молча глянула.
«Может, соседи где есть?» – сказала она, хоть знали: кругом глушь.
Третья ночь хуже. Часа в три раздался гулкий удар по крыше. Точно что-то тяжёлое грохнулось. Вышел с фонарём. Обшёл избу. Ничего. А вернувшись, увидел: чердак открыт. Я сам щеколду задвинул.
Пошёл по скрипучим ступеням. Пусто… но запах. Странный: сырая земля и протухлятина. И чувство – будто кто внутренно шепчет: уходи.
С той поры, дочурка малая Зоя, лишь проснётся – в слёзы. Говорила, «чёрный мальчик» заглядывал в окно. Не верили… пока не узрели отпечатки.
Пять пальцев влажных так и вжались в оконное стекло. Слишком высоко для неё. Слишком… продолговатые.
С тех пор дни потяжелели. Дети привередничали. Жена Ирина всё во сне вскрикивала. А я всё чувствовал чей-то взор. Не выдумка. Уверенность. Стоило выйти к лесу – тени мелькали меж стволов. Не звери. Не люди. Тени.
Решили уехать. Собрать вещи и назад. Но машина не завелась. Батарея, новая, села. Связи нет, соседей за версту не сыскать, помощи просить не у кого.
Та ночь была страшнее всех.
Едва солнце село, воздух загустел. Не просто страх. Будто искрами наэлектризованно. Будто что-то приближается. Заперлись на кухне, дети спят меж нами, прижались, ждём конца.
И вот – шаги на крыше. Тяжёлые. Неровные. Потом постукиванье по стенам. Раз. Два. Три.
Затем… скрежет по крыльцу, будто когтями по дереву.
Глянул в окно. Клянусь: разглядел фигуру. Небольшую, сгорбленную. Тело в грязи, глаза светятся, а улыбочка невозможная. Смотрел на меня. Не шелохнулся.
Оцепенел.
Вмиг свет мигнул – и погас. Лишь буржуйка теплится. И тут – скрипнула дверь чердачная. Изнутри.
Мы замерли. Я с ножом в руке, жена Ирина дрожит.
Всё слышны шаги по лестнице. Чётко.
Но в комнату никто не вошёл. Только дыханье слышно. Точно что-то незримое меж нами бредёт. Дети, спящие, всхлипывают. Жена плачет беззвучно.
Ночь длилась вечность.
На рассвете – ничего. В избе обычный вид. Лишь одна черта: на каждом окне теперь отпечаток ладони, но изнутри слаженный.
Утром ушли. Спас местный мужик, дед Андрей, что на лодке приплыл. Довёз до деревни. О случившемся больше слов не молвили. Даже меж собой.
Но с тех пор всё изменилось. Дети во сне с кем-то шушукаются. Зовут его «лесовичок». Жена порой просыпается с ногами в глине. Я же слышу ночами шаги в доме.
И хуже всего…
Порой, гляну я в окно на сырой двор…
Вижу маленькие следы, босые, на траве.
Не знаю я: то ли призрак нас преследует, то ли что-то в нас самих сломалось навек.
Знаю лишь: покой будить не след.
И есть места, где людям не место быть.
Что мы принесли из леса
