Сегодня вспомнил отца. Владимир Ивайлович Иванов был человеком строгим. Сорок лет без единого дня пропуска держал он бакалейную лавку в Санкт-Петербурге. Точно как часы, работяга… но холодноватый.
Двое у него детей было: Юлия и Артём. Но с Юлей, старшей дочкой, был он особенно суров.
– Мужик не ревёт, – говаривал ей.
– Не будь слабаком. Не будь как мать.
Когда Юля решила учиться в консерватории играть на гуслях, Владимир Ивайлович взбесился.
– Какая это профессия?! Болтаться без дела!
Спорили так яростно, что дочка ушла из дома. Не вернулась. Годы катились. Владимир Ивайлович никогда её не искал. Гордыня, говорили одни. Боль, прикинувшаяся злостью, – перешёптывались другие.
Артём, младший сын, навещал отца исправно. Но неизменно заставал его глядящим на пустой стул перед телевизором.
– Пап, а этот стул зачем?
– Для Юлечки, когда воротится.
Не признавал вслух никогда… но ждал.
Заболел как-то Владимир Иванович. Ходить уже не мог. Артём за ним ухаживал. Стоял стул на прежнем месте. Бессменно пустой.
В один четверг стукнули в двери дачи.
Юлия стояла на пороге. С бородой ли, с усталыми глазами ли… но улыбкой всё той же девочки.
Гусли за плечами носила.
Войдя, встретилась с отцовским взглядом… и у самого Владимира Ивайловича слезы хлынули.
Впервые за всю его жизнь.
Рыдал он как дитё малое, как отец безутешный, как человек простой.
И вымолвил:
– Прости меня, доченька… Не умел я любить тебя так, как заслужила.
Юлия села на тот самый стул.
И заиграла песню.
Ту самую, что сложила годами ранее… про отца и пустой стул, что не перестал её ждать никогда.
Урок на всю жизнь: Гордыня мосты рушит, но настоящее чувство бездорожье преодолеет. Иной раз пустой стул громче тысячи слов кричит.
Пустой стул прощения
