Горемычный день
“За что он так со мной? Всё для него, а он… бро-о-сил!” — рыдала Пелагея, размазывая по щекам чёрные потоки туши.
Матрёна молча протянула ей платок. Отчаянные жесты лишь усилили сходство Пелагеи с героиней старого кино — Верой Холодной. Аглая не удержалась от усмешки. К счастью, рыдающая не заметила, зато Матрёна бросила на неё осуждающий взгляд.
Внезапно Пелагея зажмурилась и замахала руками.
“Что?!” — испугалась Матрёна.
“Тушь… в глаз!” — простонала та.
“Пойдём умойся”. Матрёна повела её, как слепую, в коридор.
“Не везёт ей с мужчинами”, — вздохнула она, вернувшись.
“За тридцать уже. В её возрасте либо женатые, либо на фронте”, — задумчиво ответила Аглая. — “Моя бабка за семнадцатилетнего вышла. После войны мужиков-то не осталось — мальчишки да старики”.
“И как?”
“До гроба. Хотя бывало всякое”.
Пелагея вернулась, опустив заплаканные глаза, и села за стол.
“Может, домой пойдёшь? Прикрою”, — предложила Матрёна.
Аглая смотрела на её сгорбленные плечи и думала, как ей повезло. Её Ваня — не красавец, но трезвенник, старше на два года. Мать тогда наказала: “Женихов нынче мало, не разбрасывайся”. И верно — сидела бы сейчас, как Пелагея, ревмя ревела.
“Пойду… Голова раскалывается”, — прошептала Пелагея.
“Рюмочку прими — полегчает”.
“Спасибо, девочки”.
Как только она вышла, мониторы погасли, гул серверов стих. В кабинет вошёл Иван Петрович:
“Девочки, авария на линии. Кто-то останется — оборудование выключить, когда свет дадут. А где Пелагея?”
“Отпустила её — плохо себя почувствовала”, — сказала Матрёна.
“Не беременна?”
“Нет”, — хором ответили они.
“Ладно, решайте сами…”
Когда начальник ушёл, Аглая без энтузиазма предложила остаться.
“Иди, — отмахнулась Матрёна. — Муж в гараж уехал, мне некуда спешить”.
На улице золотилась молодая листва. Аглая расстегнула куртку, сняла платок. Раньше весну встречали в нарядных платьях и туфлях на каблуках. Теперь все ходят в кроссовках.
Она шла, щурясь от солнца. Редкий случай — ушла с работы с свету! Завтра вытащит Ваню гулять, если дождь не пойдёт. По пути купила его любимый “Российский” сыр, огурцы, хлеб. Не удержалась — взяла первое в этом году эскимо.
Дома, под вешалкой, увидела алые “лодочки” — точь-в-точь как в витрине. Сердце ёкнуло: “Неужели Ваня?” Пригляделась — стоптаны, да и размер не её. Гости? Но почему тихо?
На кухне Ваня стоял в обнимку с черноволосой незнакомкой. Они так увлеклись поцелуем, что не заметили её.
Аглая швырнула пакет на пол и бросилась к выходу. На лестнице слышала, как он звал её.
Солнце слепило глаза. Куда идти? К матери? Та скажет: “Мужики все такие, прости”. Да и с новым “другом” матери неудобно.
Сердце гулко стучало, будто пыталось вырваться. Она шла, не видя дороги, и очнулась лишь на скамейке у вокзала.
“Горе-то какое? Мужик кинул?” — хриплый голос принадлежал опухшей от водки женщине. Та протянула бутылку: “Выпей — легче будет”.
“Сама застукала мужа с подругой, — похвасталась бомжиха. — Молотком приложила. Посадили. А он — развод да квартиру отобрал”.
“Её убила, а не его?”
“Любила же, дура!”
Вдруг появился тощий тип с пакетом бутылок. Аглая вскочила и бросилась бежать, свернула в тёмный проулок.
Двое парней преградили путь. “Куда спешишь, красотка?” — их грязный смех звенел в ушах.
“Ой, смотрите!” — крикнула она, указывая за их спины. Пока те оглядывались, рванула прочь.
“Брысь отсюда!” — громадный мужик с палкой отогнал хамы. “Чего по ночам шатаешься?”
Аглая разрыдалась. Он проводил её до дома.
В подъезде Ваня встретил её бранью: “Где шлялась?! Телефон не брала!”
“Ты бы лучше объяснил, кто эта…” — устало ответила она.
Он сразу сник: “Да так… Каблук у неё сломался, я туфли в мастерскую отнёс. А она потом набросилась…”
“В наш дом притащил! В кафе нельзя было?”
“Прости, Ладушка. Убил бы любого, кто тебя тронет”.
В тёплой квартире злость угасала. Застань она их в постели — другое дело. А поцелуй…
“Ужин приготовил”, — виновато сказал он.
“Грех замаливал? Ладно, идём есть…”
