В селе Подосиновка, что утопает в зелени стройных рябин, судьба свела нас с ним в один день.
Я лежал в люльке под присмотром бабушки, а он — в корзинке из лозы, укрытый потертым пледом. Его мать, степенная кошка Мурка, зорко стерегла его, а моя матушка вечно пропадала в огороде. Он появился на свет чуть раньше, и мне казалось, будто этот рыжий комок уже смотрит на меня свысока, словно старший брат. С тех пор мы не разлучались, будто две нити в одной пряже.
Как-то раз он решил, что его место — рядом со мной. Упертый рыжик вскарабкался ко мне в кроватку, и никакие уговоры не заставили его уйти. Мать лишь вздохнула: «Пусть спит». Мы даже ели вместе: я, наевшись, протягивал ему бутылочку с молоком, а он терпеливо ждал, сверкая изумрудными глазами.
Когда я делал первые неуверенные попытки ползти, он уже носился по избе, как ураган. Со временем из котёнка вырос огромный зверь с усами, за которые я любил его дергать. В ответ он приносил мне пойманных мышей — знак кошачьей верности. Мать визжала, застав меня с добычей во рту — у меня как раз резались зубы.
Первые шаги я делал, цепляясь за его пушистый хвост. Он терпеливо подставлял спину, когда я шлепался на пол. Я смеялся, а он, будто подмигивая, одобрял мою наглость. Только он понимал мой лепет, когда я пытался повторить слова взрослых.
Я рос, а мой кот, которого звали Васька, старел. Пока я грыз гранит науки, он ждал меня у окна, следя за дорогой. Наши игры стали тише — к облегчению матери, уставшей от наших набегов на кладовку. Мы пробирались туда, я рассыпал муку, а Васька катался в ней, как в снегу. Мать заставала нас, и мне доставалось, а хитрый рыжий удирал. Но от купания ему было не скрыться. Мы сидели в тазу, мокрые и недовольные, и я шептал ему: «Потерпи, браток».
Всё изменилось, когда я уехал в Москву учиться. Васька остался. Он затосковал, перестал есть, худел на глазах. Приехав на каникулы, я не узнал друга: вместо могучего кота передо мной сидел иссохший старик. Его глаза, полные боли, словно спрашивали: «За что ты меня бросил?»
Я прижался к его горячей морде. Он слабо обнял меня лапами, заурчал в последний раз. Я рыдал, вцепившись в его шерсть, шепча: «Не уходи, прости меня». Он, не ведавший предательства, не понимал, за что заслужил одиночество.
Все каникулы я не отходил от него. Васька понемногу оживал, но в его взгляде поселился страх. Мы гуляли, я кормил его сметаной, пытаясь загладить вину.
Перед отъездом я не мог решиться. В итоге взял академ и остался, пока Васька не поправится. Он ходил за мной по пятам, будто боялся, что я исчезну. Я жил воспоминаниями о нашем детстве.
Год пролетел незаметно. Весной, когда зазеленели первые травы, Васька слег. Мои обещания, что я не уеду, уже не помогали. Стресс сломал его.
Ветеринар равнодушно бросил: «Старость. Усыпите, не мучайте». Я схватил Ваську и выбежал из клиники. Он доверчиво прижимался ко мне, а я, взрослый мужик, ревел, как дитя.
На третью ночь он ушел. Дождавшись, пока я усну, он выполз на свой старый половичок и тихо закрыл глаза. Утром я нашел его остывшим. Взгляд его все еще светился доверием.
Я часто приходил на его могилку под рябиной, разговаривал с ним. Для меня он был не просто котом — верным другом, каких среди людей не сыщешь.
Жизнь шла своим чередом: семья, работа, дети. Воспоминания о Ваське тускнели. Но сегодня они нахлынули вновь.
Мой младший, Петька, вбежал в дом с криком: «Пап, смотри, кого я нашел!» В его руках дрожал рыжий комочек. «Пусть останется, это мой друг!»
Мы отмыли найдёныша, и перед нами предстал котёнок — вылитый Васька в молодости.
Теперь это здоровенный рыжий котяра с наглыми глазами и усами, как у казака. Лучший друг Петьки, зачинщик всех проказ. В нашем доме снова звенит детский смех, топот ног и стук опрокинутых горшков.
