**КОЛОСКИ**
Лет двадцать пять назад, когда я была юной и неопытной, участковый врач, несмотря на мои возражения, направил меня в терапевтическое отделение.
Мне тогда исполнилось двадцать три, а моему мужу, Анатолию — двадцать шесть. Толик работал инженером в КБ, а я заканчивала институт. Мы были женаты два года, и пока что не планировали детей — ни пелёнок, ни распашонок в наших планах не значилось.
Я считала себя идеальной женой, почти без недостатков. А вот в Толике с каждым днём замечала всё больше и больше тёмных пятен. Мне не нравилось, что он, на мой взгляд, уделял слишком много времени своему мотоциклу, а не мне. Я была уверена, что смогу его переделать под себя. Но оказалось — ошибалась. Меняться нужно было мне самой.
После напряжённой сессии у меня разыгрался страшный приступ — живот болел так, что я не могла ни есть, ни пить.
— Доченька, — сказал седовласый доктор Иннокентий Львович, поправляя очки в роговой оправе. — Береги здоровье смолоду. И не спорь со мной, Катюша. Тебе нужно обследоваться и полечиться. Всё, говори, не могу больше слушать твои капризы.
Он протянул направление, и я, всхлипывая, отправилась оформляться в стационар.
В палате нас было четверо: две женщины лет пятидесяти, старушка в ситцевом платочке и я. Бабушку звали Людмила Ивановна, а имена остальных я уже не помню.
Мне не хотелось ни с кем говорить. Я злилась на весь мир, особенно на мужа, который, как мне тогда казалось, просто хотел от меня отделаться.
Поджав колени, я отвернулась к стене на скрипучей койке, упиваясь своим горем.
— Забирай свои консервы, я это есть не буду! — кричала я, когда Толик приносил еду.
— Катя, но доктор сказал, что паровая рыба тебе полезна… — мягко уговаривал он. — Хотя бы попробуй. Я старался.
— Не проси! — отрезала я. — Не хочу. Скорми кошкам, если жалко выбросить.
Толик вздыхал и уходил расстроенный, а я специально кричала ему вдогонку что-нибудь обидное:
— И не приходи больше!
Но он всё равно навещал меня — до и после работы, несмотря на мои капризы. Каждое утро на тумбочке стояла свежая домашняя еда. Баночки он заворачивал в одеяло, чтобы пища не остыла. А я… я этого не ценила.
Таблетки, уколы и капельницы не помогали. Я таяла на глазах — худела, щёки ввалились, под глазами тени. Поставили диагноз: хронический гастрит. Казалось бы, пустяк? Но для меня это стало испытанием.
Однажды две соседки по палате уехали домой, и мы с Людмилой Ивановной остались одни.
— Не спишь, Катенька? — тихо спросила старушка.
— Нет. Живот болит, — буркнула я, отворачиваясь.
— Я тут три раза в год лежу, — продолжила она. — Тоже гастрит. Можно и дома лечиться, но…
— Лекцию о питании читать собрались? — огрызнулась я. — Не тратьте время.
— Ты меня не так поняла, — спокойно ответила Людмила Ивановна. — Ты… напомнила мне себя. Я была такой же колючей. Пятьдесят пять лет назад.
Я прислушалась и повернулась к ней.
Невысокая, сухонькая, с большим горбом, она напоминала сказочную старушку. Но от неё исходило столько тепла… Голубые глаза светились добротой.
Я вдруг вспомнила: к ней постоянно кто-то приходил. Люди что-то рассказывали, а она слушала. Потом говорила что-то тихое, и они уходили, иногда плача, но чаще — успокоенные.
— Если хочешь, я расскажу тебе одну историю, — тихо сказала Людмила Ивановна.
Глаза её были грустными, в них читалась такая тоска, что мне стало стыдно за свою грубость.
— Простите, — прошептала я. — Расскажите.
— Но сначала поешь суп, — она указала на банку.
Я покорно взяла ложку. Первый глоток — и боль отпустила. Я съела почти половину!
— Вкусно? — спросила старушка.
— Да, — удивилась я.
— Ешь понемногу, но часто. И научись ценить мужа. Он тебя любит. А теперь слушай…
Она отпила чай и начала рассказ.
— Я выросла в большой семье. Семеро детей. Двое умерли в детстве. Отец работал на заводе, мать шила на весь посёлок.
Я училась хорошо, стала учительницей. Ко мне сватались парни, но я всех отшивала:
— Федька? Конюх? Воняет навозом! Ванька — пьяница. Назар — гуляка. Богдан — неграмотный. Нет, лучше в девках останусь!
Потом в наше село прислали нового директора школы — высокого, голубоглазого. Мы полюбили друг друга и поженились.
— Мама уговаривала: «Не задирай нос, Милочка». Но я не слушала.
У нас родились две дочки. Старшая, Вита, умерла в одиннадцать лет. Младшая, Валя, была красавицей.
Муж привозил из города отрезы, мать шила мне платья. Я была первой модницей, но всё равно ворчала:
— Не такой цвет! Не та ткань!
А потом пришёл голод.
Мы делили еду по зёрнышку, чтобы хватило до конца месяца. Картошка, луковица, горсть крупы, арбузные семечки…
За селом было колхозное поле с пшеницей. Охраняли день и ночь. Но есть хотелось так, что разум отключался.
Однажды ночью мы с мужем пошли воровать колоски.
Вдруг — топот! Это объездчик!
Мы бросили добычу и спрятались. Чудом нас не поймали.
Домой вернулись с пустыми руками. А потом я поняла: юбки на мне нет. Она свалилась, когда я отряхивала колосья.
— Нас арестуют! — закричала я.
Проснулись дети, мы все ревели.
— Тише! — приказал муж. — Утром найду.
Я не спала всю ночь, представляя тюрьму. Но на рассвете Поликарп принёс юбку. Он спас меня.
С того дня я изменилась.
Потом была война. Муж ушёл на фронт, немцы сожгли наш дом…
Старушка замолчала, её голос прервался.
— Они… надругались над Валей. Она не выдержала… А я была беременна. После похоронки на Поликарпа потеряла и ребёнка.
Мы молча сидели, обнявшись, до утра.
…Моё здоровье пошло на поправку. Через год родился сын, потом — дочка. ЕёС тех пор я научилась ценить каждое мгновение, проведённое рядом с любимыми, и больше никогда не позволяла гордыне затмевать моё сердце.
