— У вас пуговица оторвалась, — бросила кондукторша, глядя на него с таким выражением, словно он только что вылез из траншеи.
Иван молча кивнул.
— Знаю.
Он не стал объяснять, как утром, в спешке, выдергивал пиджак из-под спящего сына, который прижался к нему, спасаясь от ночного кошмара. Мальчик дышал неровно, цепляясь за отца, совсем как в детстве. Иван не решился его будить. Замер, разглядывая родное лицо — ямочку на щеке, ресницы, вздрагивающие во сне. Тишина стояла такая, что слышно было каждое дыхание. Потом осторожно высвободился, натянул брюки и схватил пиджак. Пуговица со щелчком отлетела, зацепившись за угол одеяла.
Теперь он ехал в старом трамвае по промзоне уральского городка. Костюм был мятый, на рукаве темнело пятно от вишнёвого компота — сын пролил вчера, а он заметил только утром, уже бежал к остановке. Хотел вернуться, переодеться, но время поджимало. Этот костюм — единственный приличный, купленный для собеседований. Они выбирали его вместе с сыном, который висел у него на шее, смеялся и дёргал за галстук, крича, что папа похож на «агента из сериала».
Иван шёл на пятое собеседование за месяц. До этого ему улыбались, обещали: «Свяжемся». Не звонили. Один раз сказали прямо: «Вы слишком опытный для нашей команды». Тогда он впервые почувствовал, как возраст превращается в клеймо, стирающее всё — годы работы, бессонные ночи, умение держать удар. Будто невидимая рука вычёркивала его из списка живых.
За плечами — двадцать лет в строительной компании: от прораба до начальника участка. Он умел выбивать сроки, договариваться с заказчиками, держать бригаду в узде. Но когда кризис ударил по рынку, Иван остался с ипотекой, сыном и опытом, который никому не нужен. Жену он вспоминал редко: её уход был как хлопнувшая дверь — резкий, без объяснений. Только по вечерам сын спрашивал: «Мам приедет?» Иван молчал, потом шёл в ванную и мыл руки под краном, будто смывая невидимую грязь, будто этот жест мог вернуть хоть каплю контроля.
Трамвай дёрнулся, папка с резюме чуть не упала. Иван подхватил её, поправил пиджак. Пятно казалось огромным, как печать его неудач. Он смотрел на своё отражение в запотевшем стекле и думал: «Если бы не это пятно, меня бы взяли? Увидели бы вообще?»
Офис располагался в стеклянной высотке. Холл блестел, как операционный зал, лифты скользили бесшумно, свет лился сверху, не оставляя теней. Девушка на ресепшене с безупречной улыбкой проводила его в переговорку. Там было холодно, как в морге, и так же бездушно. Белые стены, ни одной фотографии, только стекло и металл. На столе — кувшин с водой и два стакана. Иван сел, чувствуя, как кресло под ним скрипит. Ждал, уставившись в дверь, отражённую в глянце стола, словно в глади озера.
— Иван Сергеевич? — в комнату вошёл мужчина в рубашке с закатанными рукавами.
— Да, я.
— Михаил. Руководитель направления. Давайте начистоту. Резюме у вас крепкое. Опыт серьёзный. Один вопрос: почему без работы? Что случилось?
Иван выдохнул. Он знал этот ритуал: быть откровенным, но не жалким, уверенным, но не напористым. Начал говорить — о сокращении, о кризисе, о сыне, о том, что готов вкалывать, учиться, вливаться в коллектив. Михаил слушал, кивая. Его взгляд был усталым, но цепким, как у человека, который видит суть. Иван вдруг понял, что говорит не как соискатель, а просто как человек, которому важно, чтобы его услышали.
— У вас сын, да? — спросил Михаил неожиданно.
— Да. Семь лет.
— Понимаю, — он отвел глаза. — У меня дочь такого же возраста. Жена воспитывает одна. Иногда звонит ночью, просто плачет. Я не всегда знаю, что ответить. Но слушаю.
Михаил встал, подошёл к окну. Иван почувствовал, как пот стекает по спине. Пятно на пиджаке будто жгло кожу. Он опустил взгляд, словно так легче дышать. Тишину нарушал только гул кондиционера.
— Давайте так, — сказал Михаил, глядя в окно. — Я позвоню. Сегодня. Честное слово. Только вот что…
Он вернулся к столу, взял салфетку и протянул Ивану.
— Тут… пятно. Компот?
Иван кивнул. Взял салфетку, будто она была пропуском в новую жизнь. Хотел оправдаться, но передумал. Улыбнулся — неловко, но по-настоящему.
Выйдя из здания, он не спешил уходить. СеОн опустился на лавочку у подъезда, достал телефон и, глядя на фото с сыном, который заливисто смеялся, обняв его за плечи, впервые за долгое время почувствовал, что всё — даже пятно на пиджаке — не зря.
