**Лето, перевернувшее всё**
— Я уезжаю к Дмитрию! — крикнула я, захлопывая чемодан с таким грохотом, будто в нём заперли бурю. Мать застыла в дверях, лицо её налилось густой краской, как будто в неё влили свекольный сок.
— Шлюха! Чтоб ноги твоей здесь не было, когда с пузом приползёшь! — рявкнула она, пнув чемодан с такой силой, будто он был виноват в моём побеге.
«Любопытно, — мелькнуло у меня в голове, — а ведь ты же сама молилась о внуках…»
Мне только стукнуло двадцать три, а я уже рвалась на волю, как птица из клетки. Материнское одиночество глодало мне душу, но её вечный контроль душил сильнее. Я мечтала о тишине, о жизни без её причитаний. И вот я — предательница, дочь, бросившая мать ради мужниной постели.
Она осталась одна. Её энергия, привыкшая ковать и перековывать, теперь билась в пустоте. Пыталась опекать соседей, но те хлопали дверями, как когда-то я. Мать начала чахнуть — то сердце прихватит, то давление скакнёт. Её звонки были полны прозрачных намёков, трубка падала со стуком после каждого разговора, а в прихожей стоял густой запах валерьянки. Я велась на эти спектакли, и моя новая жизнь с Димой тонула в её тоске.
Тогда я решила: маме нужен новый объект для битвы. Кто-то, кто будет «пудрить ей мозги», как я до замужества.
— Завтра едем на птичий рынок за котом, — заявила я за ужином, размешивая сметану в борще.
Дмитрий лишь хмыкнул, уминая котлеты. Он с шестнадцати жил один, питался пельменями из пакетов и к тридцати обзавёлся язвой. Когда я ворвалась в его жизнь с кастрюлями и салатами, он соглашался на всё, лишь бы я не прекращала готовить.
—
Рынок встретил нас воем, визгом и густым запахом, в котором сплелись навоз, пыль и отчаяние. У меня потемнело в глазах. Я списала это на голод — сидела на дурацкой диете, заменяя обед стаканом кефира. Но дело было не в еде.
Меня сбило с ног море тоски, исходившее от клеток. Они смотрели на меня — кошки, собаки, хомяки. Их глаза, полные немого укора, буравили душу.
Я ничего не смыслила в котах. Хотела что-то породистое, пушистое, с кисточками на ушах, но в тот момент голова гудела, как трансформаторная будка. Ряды клеток казались коридором в ад.
— Пошли отсюда, — прошептала я Диме.
— Без кота?
— Ладно… возьми вон того, — ткнула я пальцем в первого попавшегося.
Из клетки на меня уставилась морда, будто вырубленная топором: «Ну и че?» Идеально для мамы.
— Сколько?
— Пятнадцать тысяч.
— Что?!
— Это сибирский! — гордо пояснил продавец.
Я не знала, чем сибиряк лучше дворняги, но звучало внушительно. Взгляд на Дмитрия — мы оба еле сводили концы с концами. Пятнадцать тысяч — это мой новый сапоги, на которые копили ползимы.
— Берём, — неожиданно выпалила я.
— Безумие, — вздохнул он.
— На любви не экономят!
— Любовь даром даётся, — проворчал Дима. — А этот кот — роскошь.
— У него родословная! — подхватил продавец.
— Да, родословная!
— И кому она нужна? Мышам в мамином сарае?
Я развернулась, чтобы уйти, и тут из-под прилавка выскользнул комочек грязной шерсти. Серый, лохматый, с глазами, как две лужи после дождя.
— Чей?
— Бродяга. Выбрось за забор, — махнул рукой продавец.
Дмитрий наклонился:
— Вот этого мать точно оценит.
— Почему?
— Потому что он — боец.
Мы молча пошли к машине. Котёнок прижался ко мне, дрожа, как последний лист на ветру.
— К маме? — спросил Дима.
— Нет. Сперва отмоем.
—
Дома выяснилось, что кот — девочка. За день она содрала обои, порвала мои колготки, устроила цирк на диване. Мы сводили её к ветеринару, вымыли, назвали Муркой.
Через неделю она уже правила квартирой. Ела, урча, как танк, спала на спине, подставляя пузо. Ловила солнечных зайчиков, гоняла мух, воровала сосиски со стола.
Пришло время везти её маме.
— Лови её, — кисло сказал Дима.
Но в дверях мы остановились. Мурка устроилась у меня на руках, доверчиво тычась мокрым носом в ладонь.
— Передумали? — спросил он.
Я кивнула.
— Маме найдём другого…
—
Сейчас Мурке десять. У неё есть паспорт, любимое одеяло и право спать на нашей подушке.
Она научила нас любви.
—
Эта история случилась в городе, где реки текут вспять, а люди верят в чудеса. Я искала свободу, а нашла дом.
