КАК Я ЕЁ НЕНАВИДЕЛ… И ВСЁ-ТАКИ ЛЮБИЛ
Помятый листок бумаги лежал в нижнем ящике её стола, придавленный заявлением об уходе. Я взял его — и что-то дрогнуло внутри. Сердце ёкнуло: это не просто бумажка. Это было послание. Мне.
Вспомнил детство. Как мы с пацанами играли в разведчиков — писали невидимые письма молоком, луковым соком, а потом грели листы над конфоркой, чтобы проявить тайные слова. И мы с ней, с Ларисой, тоже как-то говорили об этом, болтали в обед, будто я не начальник, а просто мужик, смотрящий на неё с глупой нежностью.
Я не дождался конца смены. Примчался домой, дрожащими пальцами зажёг газ, поднёс листок к огню… И буквы проступили. Чёткие, выжженные болью.
“Если ты это читаешь — значит, догадался. Значит, не совсем безнадёжен. Но знай: унижая меня, ты растоптал всё, что во мне к тебе теплилось. Тебе нравилось, как я сжимаюсь от твоих слов. Ты забыл, что за холодной маской скрывается живая душа. Да, я могла отомстить. Но тогда стала бы тобой. А я — не ты. Прощай. Не ищи.”
Перечитал раз пять. Каждый раз — будто ножом по сердцу. В голове гудело: за что я её так ненавидел? Почему?
Когда Лариса впервые пришла в отдел, будто распахнули окно — и в душный кабинет ворвались свет, ветер, запах сирени. Я не был сентиментальным, но тогда… тогда впервые понял, что значит сойти с ума. В ней не было гламурной красоты. Но было что-то, от чего мужики оборачивались, а у меня внутри всё сжималось.
Я знал женщин. Много. Ухоженных, хищных, с голосами, насквозь пропитанными игрой. Я читал их как открытую книгу. Свидания, дорогие подарки, ночь — и свободен. Меня это устраивало. Я всегда держал дистанцию, всегда был хозяином положения.
Но с Ларисой… Хотелось прижаться щекой к её плечу, слушать, как она дышит. Трогать её волосы. Забыть, что я директор. Стать просто мужчиной, готовым отдать все козыри за право быть рядом.
Она была моей сотрудницей. Надёжной. Тихой. Умной. Я поручал ей сложные задачи. Она выполняла всё чётко, без возражений. Я мог орать на неё — а она молчала. Но это молчание било больнее криков. В нём была сила, от которой мне хотелось сжаться.
И я унижал её. Снова и снова. Дразнил, давил, провоцировал. Хотел сломать, чтобы потом собирать по кусочкам. Мечтал увидеть её слёзы. Воображал, как буду утешать, гладить по волосам, шептать: «Прости, дурак…». Но она не плакала. И не уходила. Она сжималась в комок — и от этого становилась крепче. А я — слабее.
Я приносил ей конфеты. Ловил её взгляд. Бросал небрежные фразы вроде «Ты сегодня хорошо выглядишь». Надеялся, она поймёт: я не только босс. Я — мужчина, который сходит по ней с ума.
Однажды не выдержал — подошёл и обнял. Крепко, но нежно. Она отстранилась, посмотрела прямо в глаза. Без злости. Без страха. Без ничего. А мне казалось — она видит меня насквозь. И это добило.
Я не мог признать, что мы равны. Я хотел владеть. Унижать. Приручить. Делал всё, чтобы доказать: она — никто. А сам горел.
Пытался дразнить ревностью. Громко болтал по телефону с другими, приглашал их на обед при ней. Она не реагировала. И это сводило с ума.
Я был уверен — она чувствует. Что хочет меня. Что ей нужны мои руки, мой голос, мой запах. Она просто держится. Но сломается. Обязательно.
Я знал — работа ей нужна. Значит, она никуда не денется. Потерпит. А потом всё равно будет моей. Когда-нибудь. Ведь я привык брать то, что хочу.
Но в пятницу её не было. Ни звонка. Телефон не отвечал. Почта молчала. Проект висел. Я остался у разбитого корыта. Злился, ждал, что она появится, объяснится. Но её не было.
Словно испарилась. Как утренний туман. Как сон, который помнишь, но не можешь собрать в целое. Она ушла — тихо, резко, навсегда.
А я… Я, вечный контролёр, остался с пустотой. С письмом, в котором — правда. Она оказалась сильнее. Чище. Честнее. И ушла первой.
Теперь мне не хватает её упрямого молчания. Даже её стойкости. Я ненавидел её. А на самом деле… просто не умел любить.
