**ДНЕВНИК**
Они жили в одном городе — в сером, вечно промозглом Нижнем Новгороде, — но это не смягчало тоски. Анечка не звонила, не писала, лишь изредка бросала сухие ответы на сообщения, которые Валентина Сергеевна отправляла с щепетильной пунктуальностью — каждое третье утро. Не чаще. Чтоб не выглядеть навязчивой.
Весточки о жизни внучки доходили до неё окольными путями: Аня провела лето на даче под Зеленогорском, Аня теперь ходит на бальные танцы, у Ани появился той-терьер. Эти крохи информации она получала не от девочки, а от её матери — раздражённой, озлобившейся после развода женщины, ненавидевшей бывшего мужа с наслаждением, а его мать — с особым презрением.
*«Здравствуй, Аня! Вчера в сквере видела ворон — они гонялись за голубями. Одна даже уронила мне на голову корку хлеба. Как у тебя дела? Целую. Бабуля».*
*«Норм».*
Внучка переняла это равнодушие? Или мать специально привила ей эту холодность, словно болезнь? Кто знает. Но уже три года единственной нитью, связывающей Валентину Сергеевну и Аню, были эти корявые, односложные СМС: отчаянная мольба о внимании и жизнь в пустеющей квартире, где из живых остались лишь фотографии. Сын после развода сбежал в Польшу и там, с облегчением, забыл и дочь, и мать.
*«Анечка, я купила тебе матрёшку! Она расписана под хохлому. Приезжай — подарю. Бабуля».*
*«Мне не надо».*
Однажды в трубке Валентина Сергеевна услышала детский голос — сквозь разговор с матерью: *«Не хочу! Пусть не приходит!»* Она выронила телефон. Комната поплыла перед глазами. Она стояла, уставившись в потёртый линолеум и трещину на потолке.
*«Аня, у меня появился плюшевый медвежонок. Он рычит, если нажать на лапу. Люблю тебя. Бабуля».*
*«Мне не интересно».*
А потом, в конце июля, возвращаясь с работы через запущенный сквер, она увидела кота. Он сидел на скамейке, важный, пушистый (почти как их новый завхоз), будто вот-вот потребует отчёт. Не хватало только папки под лапой. Кот исчез в кустах, а Валентина Сергеевна побрела дальше — с мыслью, что внучка не ответила уже на двенадцать сообщений.
Но сегодня был тот самый третий день. Она взяла телефон.
*«Аня, представляешь, у меня теперь живёт кот! Назвала его… Кузьмой»,* — и мельком глянула на телевизор, где шёл «Ирония судьбы».
— *Он же Гоша, он же Женя,* — вслух добавила она, криво улыбнувшись.
*«Кузьма умеет мурлыкать! Представляешь? Целую. Бабуля».*
И вдруг… пик! — телефон вздрогнул. Наверное, спам… Но нет.
*«А что ещё он умеет?»*
Она едва не уронила трубку. Первым порывом было наградить Кузьму всеми талантами: игрой на баяне, знанием французского, умением печь блины. Но остановилась.
*«Он сворачивается клубком, если потрогать за хвост. Остальное расскажу завтра, ладно?»*
Ответа не последовало, но в груди что-то дрогнуло. А ночью её разбудила страшная догадка: а вдруг это сон? Она схватила телефон…
*«А что ещё он умеет?»*
Настоящее сообщение. Настоящее! Не сон!
*«Аня, он сегодня пытался смотреть телевизор. Убедился, что «Калина красная» — лучший фильм».*
Тишина. Её пронзил холод. А вдруг мать Ани высмеет это? *«Старая дура»* — именно так она её и назовёт. Валентина Сергеевна уже слышала этот голос.
Вж-ж-ж!
*«А какой у него любимый?»*
*«”Белый Бим, Чёрное ухо”,* Троепольский. Ты читала?»
Ответа долго не было. Но потом:
*«Нет. Там что-то интересное? А что Кузьма ест?»*
С этого дня кот стал её смыслом. Он жил. Он рос. Он приносил газету. Он обожал сметану. Он был артистом и мыслителем. Он учился разбираться в кино. Он спорил с бабушкой и стоял на своём — особенно насчёт туалета и корма. Но главное — он держал ниточку. Между двумя сердцами.
Прошёл месяц. И вдруг — звонок:
— Аня хочет приехать. На выходные.
Это был удар. Аня приедет — и увидит, что Кузьмы нет. И поймёт, что бабушка врала. Что всё — обман. И Аня уйдёт. Навсегда.
В тот же день Валентина Сергеевна слегла. Давление, головокружение, колющие боли. Но дело было не в здоровье.
Вечером она налила стопку, выпила залпом. Не для удовольствия — для храбрости.
Кота не было. Но он был нужен.
Она рванула в зоопарк. Увидела вывеску — «КОШАЧЬЕ ШОУ». Умоляла смотрителя: одолжите мне кота. На два дня. Любые деньги.
— Да вы рехнулись?! — в ответ лишь хохот.
Потом металась по объявлениям. Один «питомник» оказался подвалом с вонью, криками и полумёртвыми зверями.
Наконец на птичьем рынке, у старушки с добрыми глазами и серебряным зубом, она купила его. Кот был вялый, недоверчивый. Сметану игнорировал, колбасу нюхал и отворачивался. Спал на старом свитере.
На рассвете она отнесла его в сквер и отпустила. Он шёл… шёл… и вдруг — упал. И умер.
Она рыдала. Горько. Безутешно. Слёзы вымывали из неё всё: мечты, фантазии, надежду. Всё, что копилось годами.
Но вдруг… мысль. Она подхватила бездыханного кота, побежала домой. Оживить? Нет. Скрыть? Нет.
Просто — придумать конец.
Когда Аня приехала, бабушка открыла дверь со слезами:
— Аня… Кузьма умер.
На лице девочки мелькнули эмоции: шок, горечь, сочувствие… И вдруг — объятия.
Они похоронили Кузьму в сквере. Поставили камешек. Посадили ромашки.
А потом… потом два дня бабушка рассказывала всё: о Кузьме, его проказах, вкусах, любви к Толстому.
— *”Белый Бим”* — чудесная книга, бабуля. Теперь я знаю, почему он её любил.
В последИ даже когда поезд увёз Аню, Валентина Сергеевна смотрела на его огни, зная, что выдуманный кот подарил ей нечто настоящее — надежду.
