Моя мать ворвалась в наш дом — и всё пошло под откос
История о том, как благие намерения родительницы могут разрушить семейный уют.
После свадьбы мы с мужем сразу стали жить отдельно. У Степана — так зовут моего супруга — был свой дом на окраине Владимира. Просторный, ухоженный, с садом, теплицей и небольшой мастерской. Жили мы спокойно, размеренно, каждый занимался своим делом.
Моя мать жила в центре города, в большой трёхкомнатной квартире, доставшейся ей в наследство. Раньше с ней жил мой младший брат с женой и детьми, но после развода он уехал в Пермь, дети выросли и разъехались. Мать осталась одна. Вроде бы всё у неё хорошо: здоровье в норме, магазины под боком, подруг — хоть отбавляй, звонки — каждый день. Я за неё не волновалась.
Но, как выяснилось, одиночество — это не только отсутствие людей рядом, но ещё и пустота внутри. И вот однажды мать решила заполнить эту пустоту… нами.
Сначала она заходила к нам просто на чай. Потом — на обед. А затем и вовсе стала оставаться ночевать. Как-то незаметно мать переехала к нам насовсем. Без обсуждений, без просьб — будто так и положено.
— Ты же дома работаешь, времени у тебя куча! — заявляла она, устраиваясь в моей мастерской с пледом и книгой, мешая шить, перекладывая мои лекала, заглядывая в заказы.
Я — швея. Работаю на заказ, с клиентами, с тканями, по строгому графику. Каждая минута на счету, чтобы всё успеть. Но матери было скучно, и она не понимала, что работа дома — это всё равно работа, а не «перекур между болтовнёй и чаепитием».
Дочь — студентка. Подрабатывает, учится, живёт по распорядку. Встаёт в шесть утра, ложится рано. Но мать включала телевизор до двух ночи. Громко. Она плохо слышит, а слуховой аппарат не носит — «в нём шумит». Просьбы убавить звук — игнорирует. Говорит: «Я плохо слышу, что мне теперь, без телевизора сидеть?»
Муж… мой Стёпа — человек терпеливый, добрый, но даже его начало потряхивать. Он разводит кур, ухаживает за теплицей, ценит тишину. А мать то в огород полезет — «а почему ты тут не так посадил?», то начнёт указывать, как кормить птицу.
Я аккуратно намекнула матери, что ей, возможно, стоит вернуться к себе. Она обиделась, накинула пальто, хлопнула дверью. Я вздохнула с облегчением, подумав, что конфликта удалось избежать.
Но через три дня — она снова приехала. С чемоданом.
— Вот, — заявляет, — у вас как-то веселее. А то дома стены давят.
А у меня от этих стен уже давление скачет.
Теперь я боюсь сказать ей прямо. Потому что мать вспыльчивая, злопамятная. Она тут же пойдёт по всем родне и знакомым, жаловаться, что дочь её выгоняет, позор какой! Скажет, что мы неблагодарные, что бросаем старушку на произвол судьбы.
Но я больше не могу. У нас нет покоя. Мы, взрослые люди, чувствуем себя загнанными в угол в собственном доме. Я люблю мать, но в её возрасте — это уже не «пришла в гости», а навязалась в нашу жизнь.
И я знаю: придётся поговорить с ней по-взрослому. Без уклонений, без мягкостей, прямо.
Пусть обижается. Пусть рассказывает всем, какие мы «плохие». Пусть думают, что хотят. Но мой дом — моя крепость, и моя семья имеет право на покой. А у матери есть её квартира. Просторная. Уютная. С балконом, подругами и тишиной.
Мы не перестанем общаться. Я буду приезжать, помогать, звонить каждый день. Но жить вместе — больше никогда.
