На пятом этаже
Позавчера вечером лифт в старом доме на окраине спального района застрял между этажами, и Аня не сразу поняла, что случилось. Свет моргнул и погас, стены дрогнули, и всё замерло. Тишина навалилась густым одеялом — не страшной, а плотной, как ночной туман над Москвой-рекой, когда стоишь один и не видно берега. Аня нажала кнопку «открыть» — ничего. Потом «вызов» — тишина. Может, свет отключили? Или она что-то перепутала? Но нет — лифт просто сломался, оставив её в этой железной клетке.
У ног стояла авоська с продуктами: пакет гречки, пара картофелин, корм для кота Васьки и батарейки — обычные вещи, её связь с миром за стенами. Всё такое простое, житейское, но сейчас — единственное, что напоминало о реальности. Аня присела, достала телефон. Нет сети. Ни одной палочки. Прямо как в плохом фильме ужасов, где героиня застревает в лифте перед апокалипсисом. И тут она осознала: никто даже не знает, где она. И никто не хватится.
Аня нервно фыркнула. Смех прозвучал странно, будто не её. Стало не по себе. Не от страха — от одиночества. Такого, как в глухие зимние вечера, когда чайник остыл, а телевизор бубнит в пустоту. Эта тишина была похожа на утро в её квартире: без шагов, без запаха кофе, без шороха за стеной. Только холодный свет из окна и тиканье старых часов, режущее тишину. Никого.
Она взглянула на телефон. 18:56. За стеной — жизнь. Внизу жила бабушка Зинаида Петровна, бывшая учительница. Аня слышала её кашель по утрам, скрип радиоприёмника, включавшегося ровно в 5:30. Ещё ниже — молодая семья с собакой Жулей, лающей на каждый шорох, будто охраняющей весь подъезд. А выше, на пятом, — тот мужчина. Один. Иногда играет на гитаре. Без слов, просто перебирает струны. Мелодии — тёплые, живые. Аня пару раз задерживалась у его двери, делая вид, что ищет ключи. Слушала, затаив дыхание, и чувствовала, как музыка касается чего-то внутри — невысказанного. Потом стыдилась и уходила. Потому что это было слишком личное.
Она подумала: а если сейчас заиграет гитара? Здесь, в темноте, в застрявшем лифте. Это было бы как в кино, где всё рушится, но музыка спасает. Аня замерла, прислушиваясь. Но гитара молчала.
Прошло минут десять. Потом двадцать. Где-то хлопнула дверь, послышались шаги. Аня постучала по стенке — слабо, будто проверяя, жива ли ещё.
— Кто-нибудь есть? — голос прозвучал тише, чем хотелось.
Тишина. И вдруг — ответ. Мужской голос, спокойный, с хрипотцой:
— Лифт встал?
— Да. Между четвёртым и пятым.
— Сейчас разберёмся.
Он не представился, и она не спросила. Аня опустилась на пол, прижала к себе авоську. Его голос был ровным, но с усталой теплотой, будто он привык говорить с теми, кто уже отчаялся.
— Как вас зовут? — спросил он.
— Аня. А вас?
— Я с пятого. Просто говорите со мной, хорошо?
И она заговорила. Сначала робко, будто пробуя слова. О коте Ваське, который орёт под дверью, если его не пускают на кухню. О работе в аптеке, где она не только таблетки продаёт, но и выслушивает чужие жалобы. О людях, которые просят «что-нибудь от нервов» с таким взглядом, будто извиняются за свою слабость. О том, как однажды она заметила подростка, дрожавшего у витрины, вызвала скорую, а потом его отец принёс коробку конфет и молча кивнул.
О морозных утрах. О старом кресле с вытертой обивкой, которое она так и не выбросила после смерти деда. О том, как в квартире теперь пахнет не пирогами, а пылью и одиночеством. Потому что никто больше не зовёт её за стол, не ворчит, что она ходит босиком.
Мужчина за стеной слушал. Иногда вставлял «ага» или «понимаю». Один раз хмыкнул, когда она рассказала про кота. Другой — вздохнул, когда упомянула деда. А потом сказал: «Я вас слышу». Просто, без лишних слов. Но в этом было больше, чем в любых утешениях. Как тёплый свет в темноте.
Прошёл почти час. Лифт дёрнулся, лампочка замигала, кабина поползла вниз. Аня вскочила, схватила авоську. В груди что-то стучало, как в детстве, когда тебя находят после долгих пряток.
Двери открылись на первом этаже. Пахло жареной картошкой — кто-то готовил ужин. Аня вышла, оглядываясь, и чуть не прошла мимо. Он стоял у подъезда, держа в руках потрёпанную кружку с надписью «Всё наладится».
— Ну как? — спросил он, чуть склонив голову.
— Нормально. Спасибо, — голос дрогнул.
Он хотел уйти, но она вдруг выпалила:
— А вы… всё ещё играете? На гитаре?
Он обернулся, посмотрел на неё — не удивлённо, а как-то по-домашнему.
— Играю. Слышно?
— Очень. Это… хорошо. Не бросайте.
Он задержал взгляд, будто запоминал её лицо. Без улыбки, но с теплом.
— А вы не замыкайтесь. Договорились?
Аня улыбнулась — по-настоящему, до мурашек.
Она вышла из подъезда, села на лавочку. Поставила авоську рядом, обняла колени. В его окне горел свет — обычный, но такой живой. А через несколько минут зазвучала гитара — тихая, тёплая, будто кто-то открыл окно и выпустил в ночь мелодию.
И Ане показалось, что лифт сломался не просто так. Он остановился, чтобы она заговорила. Чтобы её услышали. И чтобы она сама — наконец — вспомнила, как это: быть живой.
