Безмолвный дождь
На седьмой день без дождя в Екатеринбурге стоял такой зной, что казалось — воздух вот-вот лопнет. Всё застыло в напряжённой немоте: асфальт плыл под ногами, лифт стонал, как под тяжестью гроба, а люди говорили шёпотом. Даже комар, бившийся в оконное стекло, раздражал своим звоном — будто он один знал тайну, неведомую другим.
Евдокия проснулась среди ночи — не от звука, а от чутья. Ни шороха, ни шагов — просто чувство, будто в комнате кто-то есть. Воздух был тяжёлым, окна наглухо закрыты: ночью сюда проникали не свежесть, а пьяные крики, матерщина и чужая табачная вонь. Дышалось, как в запертом сундуке, где годы копятся без движения. Всё тело горело изнутри — не от жары, а от чего-то давнего, что годами тлело в глубине души.
На кухне капала вода. Евдокия встала, босыми ногами обходя скрипучие половицы. На полу лежала разбитая кружка, а вокруг — лужица, будто кто-то только что пил и исчез. Она жила одна. Никого не ждала. Но сейчас в этом была уже не уверена.
Вернувшись в постель, она не смогла уснуть. Подушка стала твёрдой, как камень, простыня — влажной от пота. Что-то грызло её изнутри: не страх, не память, а ощущение — будто в темноте сидел незримый гость. Его молчание звенело в ушах.
Утром пришла весть от матери:
«Хоть бы позвонила. Отцу хуже. Не знаем, что делать. Если бы ты тогда не ушла…»
Это «тогда» ударило в самое сердце. Прошло два года с тех пор, как Евдокия хлопнула дверью и ушла. Не от злости. От безысходности. Отец пил. Мать молчала. Она выбрала бегство. Не за свободой — за тишиной. Тогда казалось, иначе задохнётся. А теперь — и сама не знала, осталась ли та, что когда-то убежала.
На работе всё валилось из рук. Кофе пролился на бумаги, принтер заглотил отчёт, клиенты кричали. В висках стучало, будто внутри засела назойливая мушка. Коллеги шептались, начальник смотрел с укором. Евдокия чувствовала — ещё чуть-чуть, и что-то сломается. Но не снаружи. Внутри.
Вечером у подъезда её ждала баба Варя, старая соседка. Та держала в дрожащих руках потрёпанную газету и, увидев Евдокию, прошептала:
— Съезди бы ты к родителям. Отец — как тень. Мать — чай без конца пьёт. Ты у них одна…
Евдокия застыла. Хотела ответить, но слова застряли. Только кивнула. И в этом кивке было не решение, а… что-то ещё неостывшее.
Ночью она не спала. Вспоминала старый табурет, малиновый чай, потёртое оконное стекло. Почему именно это? Простое. Родное.
Утром собрала вещи. Поезд в Пермь шёл пять часов. Всю дорогу она смотрела в окно. Не думая. Просто — чтобы не чувствовать.
Отец лежал в той самой комнате, где она спала в детстве на раскладушке. Тень человека. Глазами искал в её лице что-то. Мать варила борщ, звала его по имени — будто словами пыталась удержать на этом свете. А Евдокия молчала. И впервые за два года тишина в доме не резала сердце.
На третий день он попросил воды. Потом — помочь встать. Шёл, цепляясь за стены, но упрямо. Мать шептала:
— Будто ожил. Чувствует, что ты дома…
Евдокия не отвечала. Просто была рядом. Варила кисель. Вытирала пыль. Рассказывала отцу, как в детстве, о книгах, о работе. Он слушал. Иногда улыбался. Иногда просто сжимал её руку.
На четвёртый день пошёл дождь. Без грома, без ветра. Просто вода. Живая.
Через неделю отец сам поднялся. Взглянул на неё и сказал:
— Прости. За всё.
Он не уточнял, за что. И не нужно было. В этих словах было всё. Она кивнула. Не сразу. Сначала вгляделась — он ли? А потом — кивнула. И впервые стало тихо по-настоящему. Без горечи. Без боли.
Евдокия осталась ещё на неделю. Ходила за продуктами, читала ему вслух, просто молчала рядом. Потом уехала. Но с тех пор звонила каждое воскресенье. Без повода. Просто — чтобы нить не порвалась.
Иногда, засыпая, она слышала, как в какой-то далёкой квартире включают чайник. Простой звук. Но в нём была вся жизнь. Связь. Дом.
