**”Котлеты, гинекология и предел мечтаний”**
Когда Иван Петров высадил свою очередную пассию у подъезда, он даже нежно поцеловал её в щёку и махнул рукой на прощание. В груди ещё теплился сладкий след её духов, а на губах — горьковатый привкус измены. Он глубоко вдохнул и повернул ключ зажигания — пора было ехать домой.
У своего дома в Нижнем Новгороде он замешкался. Стоял минуту, собираясь с мыслями. Нужно было сказать твёрдо, по-мужски. Раз и навсегда. Он больше не мог терпеть эту скучную, холодную, предсказуемую жизнь. Хотелось страсти, чего-то, отчего щекочет под ложечкой. И он нашёл это — в соблазнительной Ларисе Викторовне.
Он поднялся по лестнице, не дожидаясь лифта. Вдохнул и открыл дверь.
— Привет, — громко сказал он, переступая порог. — Тань, ты дома?
— Дома, — лениво отозвалась жена. — Ну что, Ваня, котлеты будем жарить?
Вот оно. Момент истины. Петров выпрямился и, откашлявшись, выдавил:
— Таня, мне нужно сказать… Нам нужно расстаться.
Никакой бури эмоций не последовало. Ни крика, ни упрёков. Таня даже бровью не повела.
— То есть котлеты отменяются? — равнодушно уточнила она, выглядывая из кухни.
— Как хочешь. Жарь или не жарь. Я ухожу. К другой.
Обычная жена на её месте закатила бы сцену. Может, даже запустила бы сковородой. Но Таня была не из таких.
— Только не говори, что опять забыл мои сапоги из мастерской, — произнесла она спокойно.
— Чёрт… Забыл, — пробормотал Иван, краснея. — Но если надо, прямо сейчас поеду, заберу!
— Ну да, конечно… Пошлёшь тебя за сапогами — ты и старые притащишь. Такой ты и есть, Петров, — вздохнула Таня. — Не мужчина, а сопливый инженер.
Иван почувствовал, как его заготовленная речь рассыпается. Не так он представлял этот вечер. Не так видел конец своей семейной жизни.
— Таня, ты не понимаешь! Я серьёзно. Я тебя не люблю! Я люблю другую! Я ухожу!
— Замечательно, — ответила она. — Обувь-то у тебя в порядке. Иди куда хочешь.
Он даже подавился. Боже, как же с ней сложно спорить! Когда-то именно за это спокойствие он влюбился. За твёрдость, за железную логику и умение вести хозяйство. А теперь всё это казалось ему каменной стеной, о которую он разбился на полном ходу.
— Я… Я благодарен тебе за всё, — начал он снова. — Но я ухожу. Потому что люблю. По-настоящему.
— Алёнка Смирнова? — буднично спросила Таня.
— Ч-что? Нет! — запнулся Иван. — Откуда ты её знаешь?
— Или, может, Ольга Крутикова? С ней ты в прошлый пятничный задержался…
Он замолчал. Спина покрылась холодным потом.
— Нет. Не Крутикова. И не Смирнова. Это Лариса. Лариса Викторовна Белова. Тридцать шесть, один ребёнок, два аборта… Ты же понимаешь, это любовь всей моей жизни.
— Да ты трезвый вообще, Петров? — сказала Таня, наливая чай. — Ты хоть знаешь, с кем связался?
— Я знаю, что люблю её, — сквозь зубы процедил он. — И буду с ней.
— А медицинскую карту своей “мечты” ты видел?
— Н-нет…
— А я видела. Потому что я — гинеколог. С опытом. Я знаю, где ты был, даже если сам забыл. В этом городе я осмотрела всех женщин, а ты — лишь некоторых. Так что поверь: Белова — это не подарок. Это клинический случай.
— И что ты предлагаешь? — спросил он обречённо.
— Во-первых, — сказала Таня, — иди помойся. Во-вторых, я позвоню Сергеичу в кожно-венерологический — пусть посмотрит тебя без очереди. А в-третьих — сядь, подумай и не позорься.
— Но я ведь… я же…
— Иди мойся, — перебила она. — А я котлеты жарить пойду. Захочешь нормальную женщину — скажи. Подберу. Без сюрпризов.
И Петров молча побрёл в ванную. В мечтах он уходил громко, красиво, с драмой. А на деле ушёл — за мылом.
