Однажды муж объявил, что навсегда заберёт к нам его мать — а я чувствую, будто нашу жизнь ждёт крутой переворот.
Нет, я не питаю к ней дурных чувств. Напротив — я глубоко уважаю Лидию Петровну, ценю всё, что она сделала для нашей семьи. Но это не заглушает тревогу. Тревогу о том, что с её переездом исчезнет наш покой, а привычный уклад даст трещину.
Мы с Василием женаты уже тринадцать лет. Двое детей — старший Ваня и младшая Люба. Живём в Екатеринбурге, в обычной трёхкомнатной хрущёвке: наша спальня, детские комнаты. Работа, школа, домашние хлопоты — всё, как у людей. Не сказать, что легко, но держимся. Лишь бытовые мелочи крадут последние минуты отдыха — особенно с тех пор, как здоровье Лидии Петровны стало резко ухудшаться.
У свекрови давние недуги — больные почки, сердце, а теперь ещё и тяжёлый диабет. Из-за лишнего веса ей трудно даже встать с кровати. У нас заведено: среди недели кто-то забегает к ней — приносит продукты, лекарства, проверяет, приняла ли таблетки, помогает помыться. А в субботу — полноценный визит: стирка, уборка, готовка, разговоры.
Не помню, когда мы с мужем последний раз провели выходные просто вдвоём. Но я не жалуюсь. Лидия Петровна всегда была рядом, когда нам было трудно. Именно она отдала почти все свои сбережения, чтобы мы смогли купить эту квартиру. Не лезла в наши дела, не поучала, была мудрой. За это я её и уважаю, и люблю по-своему.
Но в тот вечер Василий, отхлебнув чаю, спокойно бросил:
— После праздников мама переедет к нам. Решил. Она не может больше одна.
Я кивнула. Что я могла ответить? Он прав. Она действительно не справляется. В последний раз я едва подняла её с пола в ванной, а сердце у неё колотилось так, что казалось, вот-вот разорвётся. Это страшно. Это больно. И с этим нельзя не считаться.
Но потом пришла мысль: как мы все уживёмся? Три комнаты — это не дворец. Чтобы выделить свекрови угол, детям придётся жить вместе. А они и так вечно ссорятся. Ваня — подросток, ему нужны тишина и уединение. Люба — шумная, непоседливая, всё принимает близко к сердцу. Их перепалки слышны через стены, а теперь им делить одну комнату…
Я уже вижу слёзы, хлопанье дверью, обиды. Вижу, как свекровь будет мучиться от шума и тесноты. Как я сама стану срываться, уставшая после работы, и превращусь в раздражённую тень себя. А ещё страшно за наш брак. Такие перемены не проходят даром.
Стыдно. Понимаю, как это звучит. Жена ворчит, что муж хочет позаботиться о матери. А она вместо поддержки — думает лишь о своём комфорте.
Но это тоже правда. Правда, которую не скроешь. Я не скала. Я живой человек. Просто женщина, которая боится потерять то немногое, что у неё есть — тишину, покой, свой угол.
Молчу. Потому что так надо. Потому что Лидия Петровна заслужила, чтобы её старость прошла не в одиночестве. Потому что иначе Василий не простит себе, если с ней что-то случится.
Я пытаюсь настроиться. Знаю, что придётся учиться терпению заново. Делить пространство, тишину, даже воздух. Радоваться тому, что могу быть рядом, помогать.
Но внутри всё равно больно. Потому что мне тоже хочется, чтобы кто-то обнял и сказал: «Ты справишься. Я с тобой. Ты — не одна».
