Когда-то, давным-давно, на окраине Москвы, в тихом переулке у Яузы, случилась эта история.
То утро Татьяна Владимировна запомнила в мельчайших деталях. Голос её дрожал, когда она звонила дочери, прерываясь от слабости:
— Любаша… мне нехорошо… на улице закружилась голова…
— Мама, ты где? Сейчас приеду! Звонила папе?
— Он с товарищами уехал под Звенигород, на охоту. Телефон не берёт. Я совсем близко от твоего дома… но дойти не могу.
Через четверть часа Любовь уже вела мать под руку к подъезду. Сердце сжималось от тревоги — у Татьяны Владимировны и раньше бывали приступы, но сегодня что-то было не так. Поднявшись на этаж, она вставила ключ в замок… и замолчала.
Из спальни доносились негромкие, но слишком откровенные звуки. Она рванула вперёд, распахнула дверь — и увидела, как её муж Артём, этот «непризнанный гений», стремительно выскальзывает из-под одеяла, а за ним, смущённо прикрываясь, мечется незнакомая девушка.
— Ты?! — голос Любы дрогнул. — Как ты мог? Клялся, что в мастерской до утра! А маму мою называл истеричкой!
— Ну что ты сразу так? — заныл Артём, прикрываясь подушкой. — Такое бывает. Мы же люди искусства. Порыв, страсть, вдохновение…
— Вдохновение?! — Люба закричала. — Собирай вещи и марш к своей мамаше! Или в свою проклятую мастерскую — там и твори свои «гениальные» мазки!
Между тёщей и зятем уже давно шла тихая война. Татьяна Владимировна видела в нём пустого фантазёра, позёра, корчащего из себя бунтаря. Ярко-рыжие волосы, бородка «козликом», блестящие штаны и бесконечные разговоры о «свободе творчества» — всё это раздражало её до дрожи.
— Когда ты, Артёмка, за ум возьмёшься? — ворчала она. — Это не живопись, а баловство. Картины твои раз в год кто-то купит. А на что жить будем?
— Татьяна Владимировна, — тянул он, — вы просто не понимаете современного искусства. Любе со мной повезло. Я — творец. А вы… просто скучная обывательница.
Он умудрился оскорбить её ещё при первой встрече. Приготовив жаркое и пирог с брусникой, она услышала:
— Я это есть не буду. Мясо — насилие. Да и форма тарелок угнетает мою энергию.
Но уже через неделю Татьяна Владимировна случайно увидела его возле забегаловки, с аппетитом уплетающего двойную шаурму. Тогда и закралось первое сомнение: а что ещё он скрывает?
Люба отмахивалась:
— Мама, может, ты ошиблась? Или это не он был…
— Да кого ещё перепутаю с этим паяцем в розовом пальто?
Потом пошло по привычному сценарию: шумные сборища в квартире, доставшейся Любе от бабушки, визиты полуодетых «моделей», жалобы соседей. Однажды, услышав очередной скандал, Татьяна Владимировна приехала без предупреждения. И, открыв дверь своим ключом, увидела настоящий вертеп: девушки с кальяном, парни с пивом, а в центре — Артём с бокалом вина.
— Это что за безобразие?! — вспылила она. — Немедленно разойтись!
— Мы отмечаем начало арт-резиденции! — парировал Артём. — Тысячи мечтают попасть на такие вечера!
— Пусть мечтают, но не в моей квартире! — рявкнула тёща. — А ты — бери тряпку и мой пол! Чтобы больше никаких «творческих вечеров»!
Он, казалось, выбрал тактику терпения. Даже пригласил её на свою выставку. Но стоило ей отойти в сторонку, как в полутьме она услышала:
— Когда увидимся? — шептала юная особа.
— Как только Люба уйдёт на смену — сразу напишу.
— Фотки прислала… Соскучилась. Бросай её!
— Посмотрим… — лениво пробормотал Артём.
Татьяна Владимировна вышла из тени. Он даже не смутился:
— Пожалуешься дочери? Ну давай. Она тебе не поверит. Для неё ты вечно недовольная старуха. А я — её любимый. Так что держи язык за зубами, бабуля.
Но она не сдержалась. И хотя Люба тогда не поверила, сказав: «Не лезь в мою семью», — Татьяна Владимировна начала действовать. Подговорила соседку из другого подъезда следить. И вот — звонок поздним вечером:
— Он привёл какую-то. С чемоданом. Свет погас — значит, осталась ночевать.
Сердце колотилось, как набат. Люба была на ночной смене. Татьяна Владимировна накинула шаль, вышла на улицу и тихо позвонила дочери:
— Любаша… мне плохо… Кажется, сердце… Я возле твоего дома…
Люба примчалась через четверть часа. Они поднялись. Открыли дверь. И дальше — всё случилось, как и должно было случиться. Крики, слёзы, девушку вытолкали вон. Артём, кое-как одетый, пытался оправдываться, но Люба уже не слушала.
К утру замки сменили, вещи собрали. Через неделю подали на развод. И лишь спустя месяц Люба впервые заговорила с матерью:
— Мама… а ты тогда не притворялась? Тебе правда было плохо?
Татьяна Владимировна посмотрела дочери в глаза. Вздохнула.
— Конечно, правда. Разве я знала, кого он приведёт?
И Люба кивнула, впервые за долгое время обняв её.
А Татьяна Владимировна промолчала. Не время было говорить, что ради дочери она готова на всё. Даже на маленькую, очень полезную ложь.
