На краю памяти
Чердак скрипел под шагами Степана, будто недовольно ворчал: «Ну наконец-то пришёл, непутевый!» Он поднимался осторожно, словно боялся разбудить воспоминания, дремлющие в запылённых углах. В воздухе витал терпкий аромат прошлого — смесь сушёных яблок, лаврового листа и той самой «Красной Москвы», которой мама душилась по праздникам. Степан не был здесь двадцать пять лет — с тех самых пор, как в шестнадцать укатил в Питер, хлопнув дверью и поклявшись, что «этой глухомани» больше не увидит. Тогда мир казался ему тесным, как бабушкин сундук, а теперь… Теперь он стоял посреди чердака, пятидесятилетний бухгалтер с гипертонией и кредитом за хрущёвку, и прошлое щемило сердце, как тесные валенки.
В кармане болтался смятый билет на «Ласточку». Три дня назад позвонила тётя Люба из соседнего дома: «Степа, мама твоя отошла. Всё тебя спрашивала…» В её голосе не было упрёка — только усталость и та особая деревенская грусть, которой не нужны слова.
Похороны прошли тихо. Он стоял у могилы, мнут в руках кепку, а в голове крутилось: «Почему так воняет сиренью?» Мама ведь терпеть её не могла. В доме всё осталось, будто время застряло в паутине: на гвоздике висел её клетчатый фартук, в буфете лежала потрёпанная книжка рецептов с закладкой на странице «блины на кислом молоке», а под матрасом — конверт с надписью «Сыну». Не вскрытый. Ждал.
Чердак он обходил стороной. До сегодня.
А там — коробка из-под «Белореченского» сахара. На боку кривыми буквами: «Степе не трогать!» Внутри… фотографии. Он — пацан в подштопанных штанах с улыбкой во всю рожу; мать — в цветастом платке, смеётся, зажмурившись от солнца; отец (оказывается, он же улыбаться умел!) обнимает его за плечи. А под ними — тетрадка в синей обложке. Мамин почерк — эти округлые «а», как бублики…
Степан читал, сидя на старом сундуке, пока не свело спину. Читал, как она прятала от него долговые расписки отца; как копила на его институт, откладывая десять рублей «из харчей»; как однажды ночью сожгла его письмо («Нечего тебе в Москву, здесь и работа есть!»), а потом три дня не выходила из комнаты; как гордилась его первым окладом в 5000 рублей, хоть это и были копейки по столичным меркам…
Вышел на крыльцо. Над деревней раскинулось звёздное полотно — не то что в их «элитке» с вечно грязными окнами. Прислонился к колодцу («Осторожно, Степа, там третье ведро без ручки!»), и вдруг из горла вырвалось:
— Ну зачем же так, мам?..
Через месяц он оформил дарственную на квартиру племяннице. Собрал чемодан (половина — лекарства, половина — старые фото), оставил ключи риелторше и даже не обернулся. Вернулся в деревню. В этот дом с кривыми полами, где научился читать и где мама в последний раз спросила: «Может, хоть чаю попьёшь?»
Теперь он вставал с петухами, топил печь (оказалось, помнит, как складывать дрова «ёлочкой»!), зимой чистил снег с крыльца, а летом закатывал огурцы по её рецепту. Устроился в школу — преподавал математику. Не потому что любил интегралы, а потому что в пятом «Б» был рыжий сорванец, точь-вИ когда тот самый рыжий сорванец однажды, запинаясь, сказал: «Степан Петрович, а вы… вы как будто мне дедушка», он вдруг почувствовал, что в этой скрипучей избе с паутиной в углах наконец-то стало по-настоящему тепло.
