Давно это было… Жила-была Людмила Васильевна, возвращалась из гастронома с тяжёлыми авоськами, думая о том, чем бы мужа накормить. В подъезде мельком глянула на почтовый ящик — и обомлела. Лежало письмо, настоящее, в конверте, с маркой.
“Кто нынче письма пишет? — пробормотала она, сунув конверт в сумку. — Дома разберусь.”
В квартире пахло жареной картошкой и старым журналом “Огонёк”.
“Я дома!” — крикнула она.
“Вижу,” — равнодушно отозвался Сергей Николаевич, не отрываясь от телевизора.
Людмила Васильевна сняла платок, достала письмо, аккуратно вскрыла его… и руки её задрожали. Повестка. Из суда. О разводе.
Минут десять она сидела в прихожей, не в силах понять, что такое приключилось. Потом встала, медленно вошла в комнату, где супруг смотрел очередную хронику, и спросила сдавленным голосом:
“Это что за безобразие? Объяснишь, наконец?”
Сергей даже бровью не повёл.
“Повестку получила? Ну вот. Всё по закону.”
“Ты что, с ума сошёл? Развод?!”
“Да. Развод.”
“Ты… ты кого-то завёл?!”
“Не выдумывай, Люда. Никого нет.”
“Тогда почему?!”
“Устал. От тебя. От всего.”
“Тридцать лет не уставал — и вдруг устал?!” — закричала она.
“Не ори. Криками меня не проймёшь. Хочешь говорить — говори спокойно.”
“О, как! Уже и тон указываешь?! А дети?! Как им сказать?!”
“Дети взрослые. Поймут.”
“И что я им скажу?! Что их отец устал от нас?!”
“Скажешь правду. Или я сам объясню.”
“Да что ты можешь объяснить?! Всю жизнь за моей спиной прятался! На пенсии и вовсе потерялся!”
“Не потерялся, а нашёл себя…” — тихо ответил Сергей.
“Нашёл! Только забыл, кто тебя кормил, обстирывал, терпел! А теперь сбежать собрался?! Гожить где будешь? Под забором?”
“Не беспокойся. Квартиру, мебель — всё тебе оставлю. Даже сервант с хрусталём. Я ничего не хочу.”
“Благодетель!” — прошипела она. “Ничего не отдам!”
“Как знаешь. А знаешь, чему я рад? Что исполняю твою мечту.”
“Какую ещё мечту?!”
“Чтобы я исчез и перестал мешать. Вот и станешь счастливой. А я — свободным.”
“Да куда ты, немощный, денешься?!”
“Уеду.”
“Куда?!”
“Это уже не твоя забота.”
Вспомнил он разговор с другом детства, который перед выходом на пенсию предложил ему перебраться в родительский дом в деревне.
“Дом пустует, а продавать — душа не лежит…” — вздыхал тот.
И тогда Сергею Николаевичу будто свет в голове зажёгся. Всю жизнь он мечтал писать картины, но Людмила Васильевна превратила его жизнь в бесконечные упрёки. А уйти было некуда… пока не представился случай.
“Я бы присмотрел за домом. А ты бы меня прописал. Ненадолго.”
“Договорились. Только я иногда буду навещать.”
Крепко пожали руки.
Суд дал им три месяца на примирение. Но Сергей знал — назад дороги нет.
После заседания молча вернулись домой. Он взял заранее собранный узелок и направился к выходу.
“И это всё?” — тихо спросила Людмила.
“Всё. Будь здорова.”
“Хотя бы скажи, куда. Дети спросят…”
“Я сам им всё расскажу,” — ответил он и вышел, не оглянувшись.
Она стояла у окна, надеясь, что он поднимет голову, взглянет в последний раз. Но нет. Сергей сел в “Волгу” и уехал.
В деревне он купил мольберт, краски и зажил новой жизнью. Через месяц приехал сын. Ничего не спросил. Только на прощанье сказал:
“Рад за тебя, отец. Никогда не видел тебя таким… живым. А картины — ладные. Одну возьму?”
Позже наведалась дочь. Огляделась, поморщилась:
“Жил как люди… А теперь что? Малевать мог и дома.”
“Не мог,” — тихо ответил Сергей. “А теперь… мне есть чем дышать.”
Дочь уехала, не попрощавшись.
А через полгода приехала Людмила.
“Не соврал… Живёшь один…” — прошептала она, садясь на лавку.
“Зачем врать?” — пожал плечами он.
“Ты… не рад?” — спросила она так тихо, что он едва расслышал.
Он не узнал её голос. Впервые за тридцать лет она не кричала.
“Рад. Просто не ждал. Заходи. Только у меня холст недописан. Посидишь одна?”
Она кивнула.
А про себя подумала: “Я и так всегда одна. И никому не нужна…”
Когда он вернулся — её уже не было. Уехала без слов.
Теперь она иногда приезжает. Сидит у окна. Молчит. Смотрит. Уезжает.
А Сергей говорит своей кошке Мурке:
“Приедет, посидит, посмотрит… проверит. Странная она. За тридцать лет так и не разгадал её. Как, впрочем, и она — меня.”
