Когда-то в тихом городке Ельце, что под Липецком, жил старик по имени Игнат Семёнович. Никогда бы не подумал, что в собственной квартире, где столько лет было уютно, мне вдруг станет не место. Моя дочь, Алевтина, которую я растил, не жалея сил, вдруг сказала с ледяным спокойствием: «Батюшка, не серчай, но подумай о внучатах. Отпиши нам свою жилплощадь». Голос её резал, как февральская вьюга, а взгляд был чужим — будто не моя кровиночка передо мной стояла.
«Пущай теща Олега вас примет, у неё просторная трёшка», — пробормотал я, с трудом сдерживая дрожь. Но Алевтина лишь фыркнула: «Ты ж знаешь, мы с ней на ножах!» — и хлопнула дверью, шагая по моей квартире, будто уже полноправная хозяйка. Стоял я, оглушённый, не веря, что родная дочь, в которую вкладывал душу, способна на такое. Где-то в глубине шевелилась мысль: может, зря я её баловал? Да только признавать этого не хотелось.
А потом подошла внучка, восьмилетняя Глаша, глянула на меня ясными глазёнками и спросила: «Дедуль, ты нас разлюбил? Почему такой скупой?» Словно ножом по сердцу. Выдержать это я не смог. «Ладно, Алевтина, — прошептал я, чувствуя, как голос предательски дрожит. — Бери квартиру. Но возьми моего пса, Трезора». Она кивнула, и я, поверив её словам, согласился.
Через пару дней меня привезли в дом для стариков. Комната с облупившимися обоями и скрипучей койкой стала моим новым пристанищем. Сидел я, уставившись в стену, и не мог понять, как докатился до такой жизни. «Здравствуй, я Прасковья, — раздался рядом тихий голос. — Не тужи, сначала всем тяжко, потом смиряются». «Дети тебя сюда определили?» — спросил я. Женщина покачала головой: «Детей Бог не дал. Племянник отправил. Квартиру мою оформил, а меня — сюда». Эти слова отозвались в душе — я был не один в своём горе.
Каждую субботу ждал: вот-вот приедут Алевтина, Олег, внуки. Тщетно. Ни звонка, ни весточки. А мой Трезор, верный товарищ, остался там, в прежней жизни. Но однажды в двери дома престарелых появился мой старый приятель, Тихон Фомич. «Вот ты где, Игнат! — воскликнул он. — Знавал я, что ты не уехал к родне в деревню! Ты бы Трезора не бросил!» Я замер. «А что с ним?» — спросил, чувствуя, как сердце сжимается.
«У меня, не бойсь. Жив, здоров», — ответил Тихон, и в глазах его блеснуло что-то твёрдое. Он был юристом, и я знал — зря слов он не скажет. «Рассказывай всё по порядку», — велел он. Я выложил ему всю правду — про Алевтину, про квартиру, про то, как очутился здесь. Тихон выслушал, кивнул и коротко бросил: «Собирай вещи. Поживёшь у меня, а я бумаги оформлю».
Тихон оказался человеком слова. Мы вернули мою квартиру, выписав оттуда Алевтину с семейством. Больно было слышать, как дочь кричит, обвиняя меня в чёрствости, но простить предательство я не мог. Квартиру продали. Алевтине я отдал её часть — не хотел, чтобы она с детьми на улице оказалась, — а на свои деньги приобрёл маленький дом в деревне под Ельцом. Тишина, зелень, а Трезор целыми днями носится по двору, счастливый.
«Тихон, — сказал я как-то вечером за самоваром, — есть у меня просьба. Помнишь Прасковью, мою соседку по дому престарелых? Вызволи её оттуда. Не место ей там». На следующий день мы втроём — я, Прасковья и Трезор — сидели в моём новом доме. Она улыбалась, гладя пса, а я вдруг понял: жизнь, несмотря на всё, продолжается. Алевтина звонила, просила прощения, но встречаться я пока не готов. Может, со временем заживёт, а сейчас мне важно одно — тихий вечер в доме, где меня ждут те, кто стал настоящей семьёй.
Деревенский дом стал моей крепостью. Прасковья рассказывает истории, Трезор греется у печки, а я наконец-то обрёл покой. Алевтина выбрала свой путь, и зла я не держу, но сердце моё теперь с теми, кто не предал. Жизнь научила меня: семья — это не только родня по крови, а те, кто в беде не оставит.
