Всем тут не сладко
Таня сошла с лодки, пропахшей дегтем и речной сыростью, и сразу почувствовала — обратного пути нет. Воздух здесь был иной: густой, пропитанный ароматом хвои, мха, рыбы и чего-то ещё — будто сама суть бытия без лишних примесей.
— Добро пожаловать, — сказал провожатый, парень в засаленном брезентовом жилете. — Это лагерь «Глухая протока». Ставь палатку где душа пожелает. Туалет вон у тех кустов. Хочешь подзаработать — завтра в восемь на берегу. Будем мусор собирать.
Таня кивнула. Слово «работа» её не пугало. Пугало другое — тишина. Впервые за много месяцев никто не допытывался: «Как ты?», «Справилась уже?», «Вернёшься в университет?». Никто не смотрел с той привычной смесью жалости и беспокойства.
Она поставила палатку на пригорке у самой воды. Села на корягу, скинула сапоги, опустила ноги в ледяную воду. И — о чудо — впервые за долгое время не расплакалась.
Прошло две недели. Таня таскала вёдра, копала канавы, отскребала пригоревшие котлы. Руки покрылись царапинами, спина гудела от непосильного труда, но в голове стояла благословенная тишь. Люди вокруг были самые разные: студенты, биологи, бывшие айтишники, художники, волонтёры со всей России. Все — слегка не от мира сего. Все — немножко сбитые с толку.
— Кем раньше была? — как-то вечером спросила Катя, девушка с рыжими дредами и голосом, похожим на звук гобоя.
— Преподавала. Историю искусств. В Казанском университете.
— А с чего вдруг сюда подалась?
— Сын погиб. Год назад. Утонул. Я больше не могла. Слов просто… не осталось.
Катя не ахнула, не всплеснула руками. Лишь кивнула:
— Понимаю. У меня папа. Рак. В декабре не стало. Я сбежала сюда. Иначе бы крыша поехала.
— А здесь крыша не едет?
— Здесь можно. И ничего страшного.
Таня впервые улыбнулась.
Она начала рисовать. Прямо на обёрточной бумаге от старых мешков. Эскизы реки, птиц, людей у костра. Иногда — сына. Только теперь он был в рыбацком жилете и с веслом в руках. И улыбался.
Как-то раз кто-то развесил её рисунки на верёвке у столовой. А к вечеру все принесли своё — фото, стихи, поделки из коры.
— Объявляю день самовыражения! — весело гаркнул Сергей, высокий и вечно растрёпанный координатор. — Кто кем был, кем стал и кем хочет быть — показывайте!
— А ты? — спросила Таня.
— Был офисным планктоном. Теперь — дровосек. И знаешь что? Мне это нравится.
Они рассмеялись. И больше не прятали свои шрамы.
На третий месяц грянула гроза. И не из леса — из города. На лодке приплыли мать и сестра Тани. Как призраки в дорогих ветровках, с огромными сумками и лицами, полными упрёка.
— Татьяна! Ты совсем рехнулась?! — мать замерла у палатки. — Где это ты?! Тут одни маргиналы! На себя посмотри! Да это же вообще вне закона!
Сестра — Лена — озиралась с видом человека, ищущего, куда бы написать жалобу.
— Мы с ума сходили! Ты не берёшь трубку, пропала, как последняя бродяжка! Тебе же сорок лет! Ты университетский преподаватель!
Таня молчала. У костра замерли все. Катя подошла сзади, тихо тронула её за плечо:
— Помочь?
— Нет. Сама.
— Мы в шоке, — продолжала мать. — Думали, ты… в депрессии. Договорились с психотерапевтом, он говорит, тебе нужна реабилитация.
— Вот она — моя реабилитация, мам.
— Не дури! Ты живёшь в палатке! Носишь воду! Общаешься с какими-то бомжами!
— Они не бомжи. А ты… Ты давно меня не слушаешь.
— Тань, — встряла Лена. — Это ты нас не слышишь. Мы же семья!
— А где вы были, когда я не вставала с кровати неделями? Когда каждый день думала: «Лучше бы я умерла вместо него»?
— Мы… пытались помочь!
— Нет. Вы звонили и говорили: «Соберись, ты же сильная». Сильная — это не помощь. Это отмазка, чтобы не быть рядом.
Воцарилась тишина. Лишь река тихо плескалась, словно соглашаясь.
Сергей подошёл, протянул кружку чая. Мать всплеснула руками:
— Кто это?! Он тебя зомбировал?!
— Это человек. Один из немногих, кто не боится моей боли. А я — не зомби. Я живая.
— Ты ненормальная, — прошептала Лена. — Совсем ненормальная.
— Может быть. Но это мой выбор.
Они уплыли на следующий день. Не попрощавшись. Таня сидела на причале, босая, с банкой мёда в руках. Катя присела рядом.
— Ну как?
— Как дерево, у которого вырвали корни, а оно вдруг пустило новые.
— Клёвая ты. Преподаватель.
— Да. Только теперь — жизни.
К октябрю Таня осталась на базе одной из последних. Кто-то уехал, кто-то задержался на зиму. Сергей — тоже. Он сколотил зимовье, топил печь и варил грибную юшку.
Как-то раз они вместе пошли к реке. Таня молчала, а потом сказала:
— Кажется, я влюбилась. Не в тебя. В себя — в этом месте.
Сергей рассмеялся:
— Это главное. Остальное приложится.
Она взяла его за руку.
— А если я захочу остаться?
— Значит, оставайся.
— А если захочу открыть мастерскую? Приглашать сюда других потеряшек?
— Тогда я пристрою тебе веранду. Чтобы они знали — тут их ждут.
И она поняла: река — помнит. Лес — лечит. А сердце, даже разбитое, может заново запеть. Если его услышать.
