Когда-то давно, в маленькой деревеньке под Псковом, жил да был Иван Петрович. С Груней, своей будущей женой, он познакомился на посиделках у калитки — все пары разошлись, а они так и остались вдвоём под шум осин. Не сказать, чтобы сердце билось чаще или голова кружилась — просто было спокойно и тепло. Бывало, зайдёт к ней после работы, поговорят о том о сём, посмеются. Девушка она была смирная, работящая, с добрым нравом. Соседи так и шутили: «Иван, да когда же свадька?» А мать ему на ухо шептала: «Хорошую невесту долго не ищут — поймал, так держи». Так и сыграли свадьбу — без лишних слов, по-крестьянски просто.
Жили, как все: с утра до ночи в трудах, без нежностей да признаний. Зато была у них отрада — сынок Мишка. Растили, не покладая рук, радовались, как он в школу пошёл, как в городе учиться стал, как однажды привёз невесту — Настю. Груня сразу душой к ней прикипела: скромница, руки золотые, в доме порядок — свекровь бы только такая! И свадьбу гуляли всем селом, и казалось — вот оно, счастье. Да вот беда — откуда не ждали.
Пир шёл полным ходом: в клубе яблоку негде упасть, гармошка заливается, пахнет пирогами да вином. Груня сидела, усталая, но счастливая, как вдруг заметила мужа: тот пустился в пляс с какой-то городской вертушкой — Ленкой, как позже оказалось. Подружка Насти, работница из конторы, без царя в голове. Смеётся во весь рот, на Ивана так и льнёт. Груня глаза отвела: «Праздник же, выпил лишнего — с кем не бывает».
А когда заиграли «Коробейников», молодые пошли в пляс. Груня глядела на Настю — вся в белом, как ангел, нежная-пренежная. И вдруг — опять Иван, с той самой Ленкой! Соседка тётка Катя локтём толкнула: «Иди, останови, позор-то какой!» — «Да не замай, — прошептала Груня, — детям праздник портить негоже». Но камень на сердце лёг.
Дома разговор не клеился. Иван отмахивался: «Да што ты, Грунь, выпил малость, повеселился — дело житейское». Но с тех пор стал в город к «детям» ездить чаще — то соленья везе, то мёд, то картошку. Пока Мишка как-то не проболтался: отец гостинцы оставляет и дальше в город идёт — «по делам». А дела-то оказались нехитрые — с Ленкой крутился.
Иван и не скрывал: «Ты, Груня, — как тихая заводь. А она — как весенний разлив! Мы с ней и поругаться можем, и миску разбить, зато потом — хоть стой, хоть стой!» Ушёл. Продал коня, уволился с мельницы, в город подался. А у Груни в груди — как гиря. Обида, измена, пустота.
Долго думала — где проглядела? Ведь всё делала как надо: и варила, и стирала, и ждала. Может, надо было другой быть — чтоб огонь, чтоб искры? Но она — не такая. Она — тихая, прочная, как дубовая лавка. Но, видно, мало этого оказалось…
Мишка с Настей часто наведывались. Сын стал единственной радостью. По ночам Груня лежала, глядела в потолок, задавала одни и те же вопросы. Ответов не было. Но однажды утром, проснувшись под стук дождя по крыше, она вдруг поняла: хорошо, что его нет. Тепло, тихо, по-своему.
Передвинула стол к окну — Иван сквозняков боялся. Переставила всё, как ей удобно. И мир вокруг словно новый стал: и снег за окном, и гроздья калины, и даже тишина — всё её. Нашла старые лыжи, вышла на тропу — в первый раз за много лет. Воздух морозный обжигал, снег скрипел, а внутри — лёгкость. Своя, ничья.
На сковороде шкворчала картошка, та самая, в подсолнечном масле, от которой Ивана тошнило. Хрустела на зубах, а на душе было тепло. Мишка как-то сказал: «Отец хочет за вещами зайти». Сердце ёкнуло, но оказалось — только за рухлядью. Груня улыбнулась, отломила кусок горячей картошки и прошептала: «Хорошо-то как…»
Теперь она знала — жизнь продолжается. Без разливов, без гроз, но с тишиной, покоем и… настоящей волей.
